Взгляд	1/12/2008

Метаморфозы невидимой реальности // В корпусе Бенуа - выставка графики Михаила Шварцмана.

Любовь Гуревич

Живопись Шварцмана экспонировалась в Русском музее в 2001 г., в Мраморном дворце. Там можно было видеть его "лики" и "иературы" - так он называл свои, грубо говоря, абстрактные архитектурные композиции. Они же - "знаки невидимой реальности", "знаки врат, прохода в нумен", "ситуации иррациональных миров" и т.д.

Холодное зеленоватое свечение, прекрасная, хотя и несколько давящая, живопись. В некоторых кругах существовал прямо-таки культ Шварцмана, это вызывало иронию, но на выставке в Мраморном в подлинности его достоинств, - его, скажу и я, величия - можно было убедиться. Величия, которое ассоциируется с какими-то древними царствами, а тут исходит от одного человека. Не как претензия, а как осуществление.

Главный антипод концептуалистов на московской сцене (для них его "иературы" были всего лишь "кардиограммами безумия") - для питерцев он был притягательнее прочих москвичей. Более чем кто-либо из них он повлиял на здешнее искусство - разумеется, неофициальное. На Михаила Шемякина и Жанну Бровину, называющих его своим учителем. Косвенно - на многих других. Был другом ленинградских поэтов Виктора Кривулина и Лены Шварц; наезжая в Москву, к нему захаживали Олег Григорьев и Олег Охапкин.

Шварцман родился в 1926 году, умер в 1997-м. Как обычно для тех, кто в 50-е гг. искал для себя идеологию, отличную от марксистско-ленинской, его мировоззрение реконструирует некоторые идеи и концепции Серебряного века. В его случае: новый синтез религии и искусства, искусство как теургию, необходимость мистического опыта, утопизм - веру, что грядет иное, новое. Так, он считал, что создал язык третьего тысячелетия.

Как человек эпохи семиотики, он рассматривал мир через понятие знака: верил в "космический знакопоток". На службе же, в художественно-конструкторском бюро, которое возглавлял, разрабатывал знаки товарные.

Озабоченный тем, чтобы не быть с чем-либо отождествленным, куда-то вписанным, говорил о себе им же изобретенными словами. "Я - иерат!" Было над чем посмеяться.

Если самый знаменитый концептуалист Илья Кабаков методично низводит художника как род с пьедестала, вытравливая "низкопоклонство перед чудом искусства", Шварцман ставит себя, Творца, на запредельную высоту. Он даже не посредник по отношению к Высшим силам, он сам эта Высшая сила. О чем Кабаков в своей книге "60-70-е..." повествует в обычном манере: издевательств в форме преувеличенного комплемента. Пишет об ужасе и трепете, исходящем от картин и от личности художника. О чувстве приобщения к чему-то небывалому. О несовместимости того, что тебе показывают, с тобой, с твоим человеческим пониманием, твоей человеческой сущностью. О том, что "обладало каким-то особым воздействием, тяжелой и гнетущей атакой, излучением чего-то, что с ужасающей силой вынуждало тебя восхититься и преклониться перед собой".

Шварцман же видел в Кабакове - мошенника.

Но круг был все-таки один, и была точка, в которой они сходились, - антиэстетизм.

Кабаков создает не живопись, а формы рефлексии, в которых главную роль играют сопроводительные тексты - собственные и комментаторов. Для Шварцмана восприятие его работ просто как живописи - их профанация. Они - "свидетельство о Духе Святом".

Тем не менее, кто опровергнет этот факт: картины Шварцмана представляют ценность только для тех, кто любит живопись. Совершенно вне зависимости от того, религиозны эти люди или нет. Для людей религиозных, но равнодушных к живописи, они ничего значить не будут. Или люди ортодоксальные будут скандализированы.
Веруешь или нет - Бах для тебя великий композитор, "Братья Карамазовы" - великая книга.

Выставка в корпусе Бенуа величием не подавляет. Графика - вещь камерная, интимная. Тонкая линия, обаятельное рисование. И неожиданно: сколько мягкости, нежности, юмора. Парадоксально: но чем менее натуралистично, чем более знаково - тем менее отстраненно, тем нежнее. Кроме абстрактных композиций - головы и фигуры. Собачьи и лошадиные - не морды - лики.
Высвечиваются особые отношения с театром, точнее - с балаганом. Множество культурных ходов. Можно разглядеть, как он шел к "иературам". Нормальный художник.

Да, выставка - свидетельство. О присутствии высокого искусства. Без кавычек.
Кабаков, объясняя отношение Шварцмана к своим "иературам", истолковывает состояние, в котором он их создавал, - психофизиологически - как род самовзвинчивания, аналогичного шаманству или практике трясунов.

Может, и так. Кабаков очень умный, очень здравый человек.
Но тут и приходит на память:

Тьмы низких истин нам дороже

Нас возвышающий обман.

Выставка открыта до 15 января.

Прах сцены, дух сцены

Дмитрий Циликин

Театральный музей празднует свое столетие. Повод не только его поздравить, но и задуматься об особенном месте этой институции в культурном пространстве города. И мира.

В кабинете директора Натальи Метелицы - необычайный сувенир. Большая колба, в ней - то, что Наталья Ивановна назвала "пыль сцены Александринского театра". Эту сложносоставную и даже немного пугающую на вид субстанцию извлекли при недавнем ремонте здания Александринки: действительно пыль, слипшаяся в причудливые хлопья, еще нечто вроде мха или колоний каких-то отмерших простейших живых существ, цветные перышки и прочие микроостатки, осколки, ошметки жизни, что текла на императорской сцене с 1832 года. Несколько не по себе становится.
Театр, как он видится из сегодня, - суетное, несерьезное, часто мелочное, лживое, фальшивое, глуповатое, а то и беспросветно глупое занятие. Музей же, так сказать, институционализирует его в культуре. Показывает (доказывает), что эфемерные создания театра могут стоять вровень с великими книгами, партитурами, картинами, зданиями и прочими драгоценными плодами человеческого духа.

Как объяснила директор, сотрудники музея архивируют текущий театральный процесс: программки, афиши, фотографии, эскизы. Волна со всей пеной и мусором фильтруется во временном фонде, и когда она отхлынет, на берегу остается весомое, ценное - оно-то и попадает в основной фонд, принимается на государственное хранение, не подлежит уничтожению... то есть получает от специалистов музея пропуск почти что в вечность.
Эта научная деятельность не герметична. В музее 480 тысяч единиц хранения, среди которых работы Репина, Головина, Бенуа, Бакста и прочих мирискусников, Малевича, Татлина, архивы Петипа и Шаляпина, автографы Толстого, Чехова, Блока, костюмы, обувь, всякие вещицы Марии Тальони, Анны Павловой, Карсавиной, уникальная фонотека и все остальные бесценные документы и реликвии, собранные начиная с 1908 года, когда прошла Первая русская театральная выставка, положившая начало музейному собранию. Эти сокровища сумели не только сохранить в безденежные и буквально голодные 90-е, но и широко репрезентировать их в мире. Музей научился зарабатывать авторитет и деньги и, как говорит Наталья Метелица, "у нас очень хороший имидж за рубежом, с нами любят работать".

При всей открытости Театральный музей, конечно, элитарен - по самой своей природе. В Эрмитаж приходят и любители Леонардо с Матиссом, и охотники поглазеть, "как жили цари", и сомлеть от часов "Павлин". Аудитория Театрального музея - не просто театральные зрители (каковых немного), но - любящие театр настолько, чтобы интересоваться его историей, - их еще меньше. Хотя в музее, кроме основного здания на площади Островского, в бывшей Дирекции Императорских театров, аж четыре филиала, но это, кроме Шереметевского дворца, мемориальные музеи-квартиры (Римского-Корсакова, Шаляпина, актеров Самойловых), где ничего меняться не должно: раз их осмотрев, второй - идти незачем. Потому Театральный музей давно превратил их в клубы - там проходят камерные концерты, моноспектакли, литературные вечера, встречи с людьми театра. Которые тоже на глазах становятся историей - например, помню, как в 89-м Юрий Петрович Любимов впервые после возвращения в страну выступал в Ленинграде как раз в Театральном музее, а Наталья Метелица гордится тем, что свою знаменитую "Осень" Юрий Шевчук спел тоже именно у них.
Как раз эта камерность - принципиальное, программное достоинство музея. В наше время торжества идей единообразия, торжества сильного и крупного над маленьким, частным, не вписывающимся, само существование Театрального музея представляется тихим, но твердым утверждение прав меньшинства.

На сайте музея сообщается, что его "как научный и культурно-образовательный центр посещают более 100 000 человек в год" - но кроме "вала", образуемого школьниками, которые "по литературе" проходят в том числе драматургию, и кроме, как сейчас принято выражаться, людей с ограниченными возможностями, для которых устраиваются многочисленные благотворительные экскурсии, круг посетителей музея - театралы, как правило, немолодые. Что ж, прекрасно! Ежели ты, допустим, принадлежишь к неинтернетовской части человечества, а притом тебе интересно послушать Рамо на концерте под управлением Марка Минковского, случившемся 12 декабря 2002 года в театре Шатле, или увидеть, как Сильви Гиллем в 2005-м танцевала хореографию Рассела Малифанта - милости просим в видеолекторий музея, 26 ноября и 13 декабря, соответственно (из обширнейшей афиши выбрал вечера совершенно наугад, на самом деле их буквально сотни). То есть представителей социального слоя под условным названием "интеллигенция", к которому государство относится с брезгливым презрением, музей встречает с уважением.
К юбилею выпустили роскошный альбом, где, кроме репродукций, помещен хронограф жизни музея за весь его век. Славный список событий, который, разумеется, будет продолжен - в следующем году должен осуществиться грандиозный выставочно-научно-театральный проект, посвященный столетию Дягилевских сезонов. Сейчас, правда, возникла та же проблема, что везде у всех, - с деньгами. Но в Театральном музее, где историю театра знают, само собой, отменно, лишь усмехаются: создавать чудеса в долг - это ведь так в духе Сергея Павловича Дягилева.

Назад

Наверх