Взгляд	20/10/2008

Письма из Германии // Билет в один конец //Первые шаги иммигранта

Адель КАЛИНИЧЕНКО

Когда я объявила в редакции "Невского времени", где тогда работала, что уезжаю, коллеги дружно сказали, что я сошла с ума. А главный аргумент, подтверждающий "психиатрический диагноз", сформулировали так: "Ты навсегда потеряешь свой социальный статус".

"Ну и черт с ним, со статусом", - уверенно возразила я и купила билеты на самолет в один конец, не предполагая по неопытности, что в два конца, во-первых, дешевле, а во-вторых, осмотрительнее.

На дворе стоял год 1994-й.

Я часто - не в риторическом смысле, а в буквальном - спрашиваю себя: почему я уехала? Самой интересно. Конечно, не за "колбасой", как принято сейчас называть волну эмиграции постперестроечного времени, и не "за воздухом", как можно мотивировать сегодняшние отъезды, - мною двигало что-то другое. Может быть - очень условно, - это можно назвать "за адреналином", "за еще одной жизнью". Или "за туманом", если под "туманом" понимать абсолютно туманное будущее...

Приемник "Грюндик"

Про этот нюрнбергский лагерь - приемник-распределитель всех иммигрантов, направленных на ПМЖ в Баварию, - кто-то даже предупреждал: "Там ужасно, но это всего неделька. Главное - не испугаться".

А пугаться было чего. Не только само название "лагерь" вызывало не лучшие, хотя естественные, ассоциации. Их вызывал весь уклад этого заведения. Не проходило и пяти минут, начиная буквально с пяти утра, чтобы каждый уголок этого четырнадцатиэтажного здания не оглашался по динамику зычным мужским голосом: "Achtung! Achtung! Kommen Sie sofort ins Zimmer..." Дальше следовало перечисление нескольких имен и фамилий соотечественников, вызываемых для интервью.

Ни "Битте" тебе, ни "Гутен Морген". Как-то это не ласкало слух, но лагерь замирал и вслушивался в коверканные транскрипции имен и фамилий, боясь не разобрать свою, а услышав, стремглав мчался в упомянутый "циммер".

Понятно было, что расстрела от неявки или опоздания не будет, но начинать свое пребывание в законопослушной стране, пусть с невольного, но ослушания, никому не хотелось. Подсознательно все как-то даже связывали свое примерное поведение с шансами на удачное распределение на постоянное место жительства в города и веси Германии.

Распределение вершилось в другом корпусе - административном. Там, в узком коридоре, сидела очередь на интервью. Штатным расписанием, видимо, не было предусмотрено переводчиков, а посему понять смысл вопросов удавалось лишь по глазам строгой девушки по ту сторону стола. Смысл ответов она постигала тоже каким-то весьма таинственным образом или, скорее всего, не постигала вовсе. Я как могла (а могла лишь по-английски) объяснила ей, что журналист, работала, в основном, в центральной прессе, поэтому очень бы хотела попасть жить в большой город, где легче, как мне кажется, найти хоть какое-то применение своим способностям.

Мне в ответ утвердительно кивнули. Я ушла к себе, счастливая и уверенная в завтрашнем дне. Здание, в котором располагался лагерь, за большую светящуюся на его крыше рекламу именовали в народе "Грюндиком". Он преимущественно был заселен российскими немцами, вернувшимися на свою историческую родину. Обычные наши люди, из глуши, из казахстанской глубинки, с руками, привычными к грубой работе, с лицами, на которых крупным шрифтом была написана вся их прошлая изнурительная и безрадостная жизнь.

Екатерина Вторая, пригласив их предков на российские просторы, вряд ли могла предположить, какую медвежью услугу оказывает нескольким поколениям своих соотечественников, сколько горя и лишений придется им пережить в последующем, пока не представится счастливого шанса отправиться в обратную дорогу "домой".

Однако возвращение к себе, к своей национальной природе, к неведомому укладу жизни реально, если понятие исторической родины - не абстракция, а нечто сохранившееся хотя бы в генной памяти, хотя бы на уровне подсознания. А если нужно заново родиться, сначала к тому же разрушив до основания весь свой старый миропорядок, то это уже задача, которая под силу лишь единицам. И русские (или казахские) немцы, в основном, остаются просто русскими людьми. Даже надев другую одежду, окончив языковые курсы, купив автомобиль, устроившись на работу и неуклюже преобразовав свою речь в "смесь французского с нижегородским", то есть в нелепый гибрид русского и немецкого языков, наши немцы не смешиваются, не растворяются в коренном населении, как не растворяются в воде взвеси при взбалтывании какие-нибудь чужеродные частицы.

У черта на куличках

Восемь часов мы ехали автобусом на самый германский юг. И чем дальше ехали, тем тревожнее становилось у меня на сердце. Даже маленьких городов встречалось все меньше. Зато все больше хоть и живописных, но затерянных в полях и лесах игрушечных деревень, не похожих на наши ввиду полного отсутствия огородов и изгородей, колодцев и бабулек - всего того, что в российском сознании ассоциируется с сельским укладом жизни.
"Или девушка, вершительница наших судеб, поняла меня с точностью до наоборот, или в глухих медвежьих углах Германии ощущалась острая нужда в российских журналистах, что маловероятно", - размышляла я. А тем временем наш автобус полз, напоминая сонную улитку, все выше и выше. Мы взбирались на Альпы к пункту нашей приписки - деревне Музбах, расположенной на высоте 1200 метров над уровнем моря и едва ли насчитывающей более ста жителей. Сюда можно, в принципе, изредка приезжать на уик-энд, но прожить здесь всю оставшуюся жизнь как-то не очень хотелось. Хотя для младшей моей девочки, которой только исполнилось десять месяцев, свежий горный воздух мог быть и полезен, но этим гипотетические прелести Музбаха однозначно исчерпывались.

Старшая дочь, как раз накануне нашего отъезда из России успешно прошедшая конкурс в театральный институт на Моховой, увидев эту тьмутаракань, сказала, что никуда из автобуса не выйдет, а поедет назад в "Грюндик". Но водитель молча вынес наши чемоданы и, пожелав "Аллес гуте", скрылся вместе с автобусом из виду.
Отель назывался "Ангел" и представлял собой маленький симпатичный домик, под крышей которого проживали несколько семей из России и других республик бывшего Советского Союза. Коммунальная кухня встретила меня, набычившись. Мне показали мой стол, и хозяйка отеля, пожилая фрау Хипп, отвела нас в нашу комнатку с форточкой на скошенном потолке, которая заменяла окно. В комнате было более чем прохладно и довольно темно. Мы сели на кровати и стали плакать. Как сказали бы французы, "небо плакало" вместе с нами, стуча в форточку ледяным ноябрьским дождем.

Утром просыпаться не хотелось, но деваться было некуда. Требовалось жить здесь и сейчас. Мои соседи, друзья по несчастью, пребывание в Музбахе несчастьем не считали. Некто Вайсбекер, хваткий сметливый мужичок, у себя дома в Донецке работавший в колонии строгого режима, изъяснялся исключительно на языке ненормативной лексики. Его жена, украинка, приземистая плотная бабенка, взахлеб и с упоением ругала все немецкое - начиная от медицины и кончая продуктами питания, но, должно быть, назло и этой медицине, и этому питанию использовавшая как то, так и другое на всю катушку во благо своего и семьи здоровья.
Кстати, этот тип людей, упивающийся своим стойким неприятием всех и вся в стране, которая их пригласила, и, тем не менее, ни секунды не помышляющий о возвращении в Россию, довольно часто встречается среди эмигрантов. Как-то очень быстро люди забывают все тяготы и невзгоды прошлого. Блага, преподнесенные судьбой и Германией на блюдечке с голубой каемочкой, расценивают с придирчивостью старухи из сказки Пушкина "О рыбаке и рыбке".

Старух в нашем "ангельском" отеле было целых три, и все под стать пушкинской. Самая молодая из них, вечно пьяная "тетя Лена", работавшая дома, в Коми АССР, укладчицей асфальта, ночью зачем-то открывала все досягаемые окна и форточки так, что к утру наш отель становился похож на морозильную камеру. Здесь же жили ее глухонемая сестра и престарелая мать. Жили уже не один год и никуда переезжать не стремились, так как в России переболели туберкулезом, в Германии вылечились, а горный воздух был им весьма полезен. Для комплекта наш эмигрантский мирок имел в своих рядах и бывшего директора медеплавильного завода, лишенного чувства юмора, весьма надменного человека, ощущающего себя и здесь в ранге директора. В общем, я чувствовала себя "как дома".
И куда меня занесло, и зачем? Эти вопросы не давали покоя ни днем, ни ночью. Но в то же самое время российский минисоциум, окружавший меня в отеле, в каком-то его даже гротесковом исполнении, как мог препятствовал мыслям о возвращении туда, откуда все эти типажи и персонажи явились.

Но это все же была пока не Германия, а как бы карантинная зона. Германия была впереди...

Назад

Наверх