Взгляд	12/5/2008

Письма из Америки // Нью-Йоркский ужас // Как меня чуть не залечили

Михаил БЕРГ

Мог ли я предположить, что ужас, так красочно описанный Толстым в его "Исповеди", я испытаю холодной январской ночью в Нью-Йорке. На втором этаже билдинга из традиционного коричневого кирпича, в старом итальянском районе, почти точной копии декораций фильмов Стивена Сигала. Одноликие двухэтажные особнячки, машины по обеим сторонам улицы с односторонним движением, крохотный палисадничек у каждого дома.

Я проснулся оттого, что горло перестало дышать. Точнее, я попытался сглотнуть слюну, просто сделать глотательное движение - и не смог. Меня что-то подбросило, я вскочил на ноги, пытаясь протолкнуть спасительный пузырек воздуха внутрь себя, и только когда свет, казалось, навсегда померк в моих глазах, замедленный вздох получился.

Но практически сразу вместе с нервным дыханием и новыми попытками проверить явно нарушенные глотательные способности я ощутил страх, описанный тысячу и один раз многими, помимо Толстого. Я умирал от удушья, я глотал воздух корявым заскорузлым горлом и понимал, что умираю. Вот так достало не мерзопакостное КГБ-ФСБ, а страховая американская медицина.

О чем думает американский врач

Все началось дней пять назад, когда доктор, посмотрев мое горло, примерно 182 дня в году напоминающее окровавленную тушку кролика, а 183 - ту же тушку, но на пару с другом, прописала мне антибиотик. Однако она забыла прописать пробиотик - средство, поддерживающее флору кишечника, для которой антибиотик - враг типа Комитета солдатских матерей для режима Путина.

Но что Путин - не о нем речь. Потому что американская офисная медицина - это еще та песня. Рядовой американский врач, то есть 9 из 10 наличного медперсонала, - это убогий советский фельдшер. Точнее, это провинциальный советский фельдшер, который пришел принимать больных, а у него трубы горят, и думает он только о том, чтобы залить их.

Я это не к тому, что американские врачи пьют на работе, - здесь вообще почти никто уже не пьет, кроме пролетариев, неудовлетворенных жизнью студентов и нелегалов-мексиканцев. Однако американский врач, как и советский фельдшер, почти всегда лечит только симптомы, но никогда - причину болезни. И лечит только то, что показал тест (читай - исследование). И думает прежде всего о том, что ему скажет адвокат больного, если последний подаст на него в суд, а уж потом вспоминает обо всем остальном.

То есть, конечно, врач и вылечить стремится, но прежде всего - прикрыть себе задницу. Поэтому большую часть приема он пишет всевозможные объяснения, заранее представляя, как это будет читаться в суде. А все остальное для него - просто необходимость соответствовать своей репутации. Облегчить состояние - вот на что хватает квалификации и времени в том конвейере, в который превращается прием более-менее известного врача.

Но, как мне кажется, квалификация местного врача невысока. Особенно если это русский врач, сдавший тучу экзаменов здесь, в Америчке. Хотя и американские врачи не лучше - тот же непробиваемый апломб, та же стремительность в принятии решений и мысли об очереди, которая ожидает в коридоре.

240 баксов за лечение от страховой медицины

Так или иначе, врачиха, посмотрев на горло, выписала мне сильнейший антибиотик, а о моей несчастной кишечной флоре не подумала. А может, и не знала. Я у нее экзамен на профпригодность не принимал.
В результате в моем стомаке (пардон, брюхе), и так измученном трудно перевариваемой американской жрачкой (хотя, честно говоря, этот стомак давно переваривает все, в лучшем случае, наполовину), возникло сначала бурное протестное голосование, затем открылась моя хорошо забытая, но ждавшая своего часа подвздошная грыжа, что почти сразу обозначило отчетливый и непроходящий ком в горле. Я стал медленно умирать от удушья. Не сразу, но на третий или четвертый день, когда - после описанной ночи - вместе с физиологией меня стала изводить мерзкая и узконосая тоска, как цапля, залезшая мне длинным носом в пищевод.

Такую тоску, умирая от рака легких, очевидно, испытывал Витя Кривулин, поэт никак не менее значительный, но менее известный, чем Иосиф Бродский, - прежде всего потому, что более старательно избегал пошлости. Но умирал он, точно по рецепту Блока, от недостатка воздуха в дырявой трахее и, как потом сказал мне наш общий друг Миша Шейнкер, мучился не от боли (ее уже или еще не было), а от свинцовой смертной тоски, будто залили глотку, но не расплавленным свинцом, а парафином, и ждут, когда же ты задохнешься.
Кто ждет? Да судьба - кому еще до нас есть дело. И Витька умирал, как обыкновенный человек, хрупкий, еще более похудевший и страшно бородатый. И как поэт, до которого современникам не стало вдруг дела. Он был талантлив и инфантилен, а потому задыхался от кружевного воздуха смерти, в котором кислорода становилось все меньше буквально с каждой секундой, и одновременно от ревности к Леве Рубинштейну и, увы, теперь уже покойному Диме Пригову, в тот момент достигших пика своей славы. То есть от смертельной обиды на время, кому из нас, впрочем, не свойственной. А ведь пошлости у них хватило бы на сорок тысяч Бродских, вот только они заставили эту пошлость на себя работать...

Вот так я провел день, ночь и еще день, а потом мне нашли доктора, по поводу которого уверяли, что он не фельдшер и сможет посмотреть не на симптомы, а глубже. В душу, что ли? Он, доктор, конечно же, не принимал мою страховку: я заплатил 150 баксов за прием, еще 90 - за выданные лекарства из травок. Но уже через пару часов мне стало чуть лучше; я опять не спал всю ночь - ужас от того, что в механизме бесперебойного дыхания произошло короткое замыкание, не исчез, но как-то съежился.

Больше ничего нет

Я ворочался, стараясь найти такое положение башки на подушке, чтобы глотательные движения происходили без пневмонических спазм; и несколько неожиданно для самого себя ощутил то, что ощущали до меня тысячи, если не миллионы людей, преодолевших с разными целями Атлантический океан. Что я? Кто я? Что я здесь делаю, если на всей нашей улице, тянущейся от далекого Боро-парка до океана, нет, возможно, больше никого, говорящего на русском языке, если не считать нашего супервайзера (управдома) Гришу и его жену Валю?
Хотя почему я вспомнил именно о языковом одиночестве? Ведь я давно понял, что для меня - такого, какой есть сегодня, - куда важнее языкового родства, национального, психологического или социального, родство культурное. Что понимание, смешно сказать, ценности современного искусства и его отличия от массовой культуры, для меня важнее единства крови и почвы, важнее ценности языка.

Более того, я презираю, а может, и ненавижу тех, кто родство по крови ставит во главу угла, и поэтому в равной степени не терплю националистов русских, еврейских, американских - вот только к националистам племени тау-тау не испытываю никаких острых чувств, потому что ничего о них не знаю. Но подозреваю, что и они либо наивные дураки, либо лицемерные подлецы.
Вообще же, жизнь не такая сложная вещь, какой ее обычно принято представлять. Даже сейчас, темной нью-йоркской ночью, когда я только-только отошел от мыслей о скорой смерти, она, жизнь, не кажется мне какой-то несусветной загадкой, разгадать которую под силу разве что Богу, да и он никогда ничего по этому поводу не сказал. Человеку даются детство и юность, чтобы он понял, к чему предназначен. То есть понял, что является его сильной стороной, чтобы потом в молодости, зрелости и так далее развивать это.

Вот и все. Больше ничего нет. Вернее, конечно, есть и даже много есть всякого, способного человеку портить кровь на протяжении всей жизни, но если в детстве и юности хватило ума понять, к чему ты расположен, что ты можешь делать лучше всего, а потом держался выбранного, невзирая на обстоятельства, то все остальное так или иначе можно пережить.
И напротив, если ума и терпения в юности не хватило, то потом ни Христос, ни Будда, ни Аллах не помогут сделать твою жизнь простой и правильной. Потому что Христос, Будда и Аллах способны изменить отношение к жизни, но если ты сам свою жизнь изгадил, сделав ее мелкой и бессмысленной, тут уж никто не поможет - обратного отсчета времени нет даже у Бога. Нет никакого страха смерти, есть лишь страх и отвращение к своей бессмысленно использованной попытке.

Ведь характерно, что страх смерти приходит к нам не тогда, когда жизнь прекрасна - на брачном ложе или дружеском пиру, в минуты наслаждений и творчества, когда, казалось бы, жальче всего было бы потерять жизнь, - а когда она самому тебе противна, омерзительна, и ты в этот момент думаешь, что это все, и больше ничего не будет, и это навсегда.
А ужас холодной паутиной пакует душу. Как мне вот только что, когда рот хватал воздух, а он не давался и не лез в глотку, будто он не легкий и прозрачный эфир, а камень величиной с колено.

Не знаю, почему я стал думать об этом темной нью-йоркской ночью на улице, где русских раз, два, да и обчелся, но именно тогда у меня возникало желание описать, что произошло со мной за последний год, прожитый в Америке.

Назад

Наверх