Взгляд	22/10/2007

Уроки Октября // Страшные ветры социальной ненависти // "Маленький человек" и большая политика

Борис КОЛОНИЦКИЙ

Большая русская литература любит "маленького человека", который постоянно оказывается то униженным, то оскорбленным. Он же не всегда отвечает большой литературе взаимностью. Маленький человек любит "Большую Историю", представленную "великими личностями". Подвиги императоров, страдания царей, романы императриц переживаются им так, как будто августейшие особы были близкими родственниками.

В свою очередь, Большая Историография пренебрегает "маленьким человеком", уделяя все внимание "элитам". А между тем как действие, так и бездействие "маленького человека" порой определяет ход Большой Истории, хотя он сам не всегда это осознает.

Похоронная музыка революции

Петербург - столица великой империи. Петербург - столица, населенная "маленькими людьми".

Гвардейские офицеры и биржевые дельцы, университетские профессора и светские дамы были лишь песчинками в огромном море "маленьких людей". На третьем году великой войны это море разбушевалось. Белошвейки и банщики, горничные и пекари, бакалейщики и приказчики, швейцары и кухарки оказались втянутыми в большую политику - политика пришла на улицы, во дворы и в квартиры.

Февраль объявил "маленького человека" гражданином. Дворники создавали профсоюзы, прачки объявляли забастовки, прислуга проводила часы на солдатских митингах.

Жизнь превратилась в постоянный революционный политический праздник, а время до переворота рассматривалось как дополитическое время, украденное "старым режимом" у простого народа. Теперь "темные силы" повержены, над Россией воссияет солнце свободы, страну ждет счастье и изобилие. Все должно как-то устроиться, появится хлеб, закончится война, снизятся цены.
Любая революция порождает завышенные ожидания, но после Февраля вера в сказку была особо сильной. И многие "маленькие люди", используя появившиеся возможности, улучшали свое положение: добивались повышения заработка, избавлялись от грубых начальников, находили управу на жадных хозяев и домовладельцев.

"Маленький человек" украшал себя красными бантами, запоем читал газеты, бегал слушать речи Керенского, покупал граммофонные пластинки с "Марсельезой", с "Интернационалом", даже с революционным похоронным маршем. Он слушал музыку революции на досуге, в кругу родных и друзей.
Как волшебные заклинания твердил он новые слова: "демократия", "социализм", "федерация"...

Тоска по городовому

К осени 1917 г. энтузиазм поутих. "Царство свободы" не стало царством процветания и порядка. "Маленький человек" все меньше думал о большой политике, он напряженно размышлял о выживании семьи.

Вновь обострился продовольственный вопрос. Трудно достать хлеб, мясо и особенно молоко. Когда молочницы, гремя бидонами, приезжали из пригородов, их атаковали истеричные толпы. Профессиональная этика не позволяла оставить постоянных клиентов без молока, поэтому молочницы изобрели замечательное средство: плевали в бидон, а затем безопасно продолжали свой путь через расступившуюся потрясенную толпу, доставляя ценный продукт заказчику.
Дефицитом становилось все. Один иллюстрированный журнал посвятил специальный выпуск очередям - весь номер состоял из фотографий громадных "хвостов" - хвост дровяной, хвост обувной, хвост керосиновый. Очереди были еще в новинку, иначе бы журнал и не печатал такие фотографии. Если бы люди осенью 1917-го знали, что их ждет в 1918-м, в 1919-м, в 1920-м...

Даже вершители "большой политики" редко обладают даром предвидения, и не следует удивляться, что "маленький человек" полагал: "Хуже быть уже не может!" В Феврале такое настроение привело к массовому взрыву. К осени обыватель разочаровался в возможности улучшить жизнь сообща. Каждый должен заботиться о себе.
Не хлебом единым жив маленький человек. Он жив еще и страхом. И было чего бояться: преступники в столице чувствовали себя безнаказанно. Революция освободила из тюрем множество уголовных. Их ряды пополнялись еще и дезертирами.

После разгрома арсеналов обзаведение оружием не представляло в Феврале никакого труда. Ненавистная полиция была распущена, а вновь созданная гражданская милиция оказалась не на высоте. Обыватели создавали домовую охрану, а на улицах Петрограда участились самосуды: толпа на месте расправлялась с предполагаемыми преступниками. Неудивительно, что "маленьким человеком" овладевало настроение, которое современники окрестили "тоской по городовому".
Обыватель не мечтал о возвращении монархии. Но он разуверился в Керенском, он разуверился во Временном правительстве, он вообще разуверился в политике.

Политические брошюры, столь востребованные весной, возвращались в издательства нераспроданными, люди ходили еще на выборы, но перестали интересоваться митингами. Такое настроение наблюдалось и среди более политизированных промышленных рабочих: активисты, желая обеспечить кворум на собраниях, запирали порой ворота, чтобы народ не разбежался.
Нарастание апатии, аполитичности было важной чертой кризиса осени 1917 года.

Антибуржуйское сознание

Но если значительная часть "маленьких людей" переставала жить политикой, то существенное меньшинство искало выход из кризиса в ее изменении. У многих для этого были причины - они стали профессиональными и полупрофессиональными политиками. В ходе революции появился целый "комитетский класс", который после дела Корнилова укрепил свои позиции.

Депутаты Советов и комитетов разного уровня, активисты профсоюзов и массовых организаций почувствовали вкус к политике, они желали удержать власть в своих руках. Этот многочисленный слой реагировал на кризис иначе, чем другие, - он радикализировался.
Вступление в партию большевиков, "большевизация" Советов и комитетов была лишь одним из возможных сценариев подобной радикализации. Активисты-эсеры все чаще критиковали самого Керенского, а то и поддерживали левых эсеров, превращавшихся в особую партию. Левели и меньшевики, а некоторые организации меньшевиков-интернационалистов переходили к большевикам. Росли также ряды анархистов, которые тогда действовали как союзники большевиков. Но самое важное - масса беспартийных активистов становилась настроенной все более радикально.

Значительная часть этих энтузиастов-политиков после Февраля быстро проходила политическую школу. Социалистическую, антикапиталистическую пропаганду вели разные партии - меньшевики, большевики, эсеры, народные социалисты. Издательства враждующих партий издавали одни и те же брошюры - классику социалистической пропаганды. "Бестселлером" 1917 года стал памфлет Вильгельма Либкнехта "Пауки и мухи", который рисовал отвратительный образ эксплуататора-паука, душившего в своих сетях трудящихся. Для многих активистов эта книжка была первым важным политическим текстом, определившим их радикальную позицию.
Не важно было, чье издание попадало в руки активиста: он "переводил" эти тексты по-своему, руководствуясь личным опытом и собственными интересами. Умеренные социалисты в этом отношении находились в весьма сложном положении: с одной стороны, они призывали поддержать коалицию с "буржуазией", а с другой - содействовали в разной степени нагнетанию антибуржуазных настроений. Они желали избежать нового политического кризиса и в то же время распространяли символику, которая, освящая процесс революции, затрудняла перевод политического процесса в русло реформирования. В выигрыше оказывались наиболее радикальные социалисты, прежде всего большевики.

Впрочем, антибуржуазная пропаганда социалистов "прочитывалась" порой их аудиторией еще более радикально: во всем виноваты "буржуи". Массовая революционная конспирология объясняла все трудности планетарным заговором всемогущих "буржуев", заставляющих голодать, мерзнуть и страдать революционный народ самой свободной страны. Выход из кризиса был простым: политическое, а то и физическое уничтожение "буржуев".
"Буржуев" ругали все, и никто не желал оказываться "буржуем". Любого состоятельного человека могли отнести к их числу, но данное понятие было весьма неопределенным, а потому его использовали в самых разных ситуациях. Для солдата "буржуем" мог быть офицер. В то же время солдат, уклоняющихся от выполнения долга, офицер мог назвать "буржуями". Находившиеся на фронте дружно называли "буржуями" ловкачей, "окопавшихся" в тылу. Аморальность, пошлость, отсутствие патриотизма были в разных ситуациях достаточными основаниями для причисления к "буржуазии". Самым буржуазным "буржуем" был новый хозяин жизни - циничный "мародер тыла", наживающийся на военной конъюнктуре.

Даже люди, переставшие интересоваться политикой, все чаще использовали слово "буржуй". "Маленький человек", вне зависимости от того, становился ли он аполитичным или оставался гиперполитизированным, ненавидел "буржуя". Одни были готовы рискнуть всем ради его уничтожения, а другие не желали предпринимать никаких усилий для его защиты. Все мечтали о его гибели.
Кормчие корабля партии большевиков задним числом преувеличивали свою умелость. Их успех объяснялся тем, что они смогли поймать в свои паруса страшные ветры социальной ненависти.

Назад

Наверх