Что смотрит Петербург?	15/10/2007

Двенадцать. Плюс один // Михалков-проповедник versus Михалков-художник

Дмитрий Циликин

Новый фильм Никиты Михалкова "12" продемонстрировал неизменность эстетических кондиций и этических установок автора. Он - по-прежнему режиссер выдающегося мастерства и по-прежнему верен возложенной им на себя пастырской миссии.

Кинематографический хук

От классического судебного триллера Сидни Люмета "Двенадцать рассерженных мужчин", вышедшего в США в 1957 году, и от положенной в основу его сценария телевизионной пьесы Реджиналда Роуза (многократно, кроме Люмета, экранизированной и поставленной на сцене) Михалкову понадобился лишь самый общий абрис сюжетной конструкции. Его фильм - не вольный римейк, как его назвал кое-кто из критиков, а вполне самостоятельное произведение. Построенное по известным устоявшимся законам именно михалковского кинематографа - и мира.

Это кино в высшей степени определенных идеологических посылов, реализуемых также отчетливыми художественными средствами, яркими красками и сильными приемами. Это - как у Василия Сурикова, потомком которого Михалков состоит, - плотная живопись маслом, без всяких валеров и туманов. Или как бокс: в хуках нет поэзии недоговоренностей. Договорено все, окончательно, а для тупых еще и повторено неоднократно, в лоб.

Итак, дюжине присяжных предстоит вынести вердикт о виновности чеченского подростка в убийстве приемного отца - отставного капитана российской армии, подобравшего сироту (родителей убили) в разбомбленном доме и привезшего его к себе в Москву. Основная коллизия пьесы Роуза - все, кроме одного, за "виновен", и этому одному удается переубедить остальных, которые в результате оправдывают мальчика. Но, допустим, мы этой коллизии не знаем и простодушно следим за развитием детективной интриги.

О, режиссер умеет заставить следить - неотрывно, затаив дыхание. Композиционно фильм, длящийся два с половиной часа, выстроен на славу, все ритмические переходы-перепады, резкие монтажные склейки, флэшбэки - картины прошлой, чеченской, жизни мальчика (представленные весьма убедительно) и планы его же сейчас, ждущего в камере решения своей участи, - находятся в безупречном динамическом равновесии.

Отменная операторская работа Владислава Опельянца (сменившего за камерой постоянного соратника Михалкова - великого Павла Лебешева, умершего в 2003-м). Композиция кадра, почти балетная изощренность, с которой в замкнутом пространстве павильона (изображающего школьный спортзал, где по причине ремонта в судейских помещениях заседают присяжные) выстроены многофигурные, непрерывно меняющиеся мизансцены, доставляют изрядное удовольствие. Такой уровень кинематографической культуры тем отраднее, что в последние годы у нас даже элементарное владение ремеслом стало редкостью (и по этим критериям выдвижение фильма на "Оскар" вполне обоснованно).

Наконец, главное, на мой взгляд, достоинство - актерские работы. Они, конечно, не равнозначны: к примеру, телепродюсер, сыгранный Юрием Стояновым, сделан по-эстрадному броско и по-эстрадному же поверхностно, кое-какие характеры недопроявлены, остались в тени. Но три роли - Сергея Гармаша (таксист - жесткий русский мужик, ненавидящий "заполонивших все чурок"), Алексея Петренко (обрусевший московский хохол, прораб из "Метростроя") и Сергея Маковецкого (итээровец-изобретатель, тот самый единственный усомнившийся в виновности чеченца) - выдающиеся, мирового класса. Порадовал играющий гротескного старого еврея Валентин Гафт - в его сценических и экранных созданиях последнего времени видна была явная усталость от профессии, но здесь он снова работает всерьез. В целом актерская выразительность вкупе с операторской и монтажной экспрессией искупают, сглаживают многие сценарные натяжки и нестыковки.

Пастырь народов

Почти каждому персонажу дан "сольный выход". Петренко в нем просто ослепителен, да и Маковецкий играет труднейшую сцену исповеди, как умели старые мастера: с единственностью каждой интонации и жеста, ни прибавить, ни убавить. Из этих вот как раз монологов постепенно вырисовывается система морально-этических истин и ценностей. Довольно-таки, прямо скажем, незамысловатых. Невинного осудить нельзя. Правде - да, кривде - нет. Жить надо по совести, каковая в России - высший судья, традиционно выше закона. Добро спасает, а зло губит. Шовинизм отвратителен, есть плохие люди, а не плохие нации. За принятые решения каждый должен отвечать. И т.д., и т.п. Этот катехизис хорошо известен по всевозможным публичным высказываниям Н.С. Михалкова, который как художник, несомненно, крупнее, чем как мыслитель.

Некогда он снимал в Ленинграде "Обломова", и в Театральном институте устроили его встречу со студентами. Михалкова завалили записками. Одна из них была такая: "Вы себе всегда нравитесь? Я себе - нет". Михалков своим резким тенорком мгновенно отозвался: "Чья это записка?" Оказалось - некой девушки из Университета, которая пробилась в зал, узнав про явление режиссера в ЛГИТМиКе. Он, на зависть собравшимся, попросил ее подойти к нему после встречи поговорить - записка его явно задела.

С тех пор прошло 29 лет. Михалков давно ни в чем не сомневается. Он, безусловно, нравится себе - всегда. Нет вопросов, на которые у него не было бы немедленных четких ответов. Разумеется, есть эти ответы по всей проблематике "Двенадцати" - и задача подгоняется под них твердой уверенной рукой. Здесь не допускается своеволия материала, когда произведение вдруг начинает вести себя неожиданно для самого автора - того, что Пушкин определил знаменитой репликой насчет штуки, которую учинила с ним Татьяна, выйдя замуж.

Здесь художество (бесспорное) не имеет целью самое себя, в себе заключая самодостаточный результат, но поставлено на службу исторической роли, возложенной на себя художником: пасти народы. В этом смысле Никита Михалков вполне наследует советской и вообще любой тоталитарной модели взаимоотношений искусства и общества: модель эта - пропагандистская.

Другое дело, что, повторю, пропаганда осуществляется на совершенно ином уровне мастерства, нежели во всяких поделках, идущих под грифом "патриотического кино".

Откровенных пошлостей во вкусе (вернее, безвкусице) "Сибирского цирюльника" в новой картине всего только три. Это карманная православная иконка, которую герой Маковецкого ставит в укромном уголке спортзала и от которой рябью по экрану идут магнетические эманации. Во-вторых, залетная птичка, назойливо порхающая по спортзалу: все тот же Маковецкий во втором финале предлагает ей самой выбрать волю или плен. Наконец, третий финал: в разбомбленном чеченском селении собака тащит в зубах полусгнившую человеческую руку.

Впрочем, совсем сусален и финал первый: герой Михалкова - старшина коллегии присяжных, - дабы спасти оправданного "чечененка" от мести действительных убийц, открытых пытливыми заседателями, берет его жить к себе.

Сыграно отлично - выглядит пародией

Михалков - актер прекрасный, тому множество примеров. Но он, подозреваю, чересчур буквально воспринял известную формулу Толстого из курса средней школы: нет величия там, где нет простоты, добра и правды. Величия ему, конечно, очень-очень хочется - и он избирает роль носителя и воплощения оных Простоты, Добра и Правды. И в жизни, и на экране. Однако эта роль играет с ним злую шутку - то, в жизни, злокозненные нацболы закидывают сырыми яйцами, что придает Величию оттенок несколько комичный, то на экране...
Михалкову вполне присущ настоящий юмор, ради которого он готов пренебречь правдоподобием, что, вообще-то, есть признак доброкачественного творческого азарта. Например, режиссер не отказал себе в удовольствии поиздеваться, поместив в фильм шаржи на продюсера Дмитрия Лесневского (Стоянов) и на Валерию Новодворскую ("представитель демократических сил", которого играет Сергей Арцибашев). Или хирург-грузин (Сергей Газаров) устраивает забавное вставное шоу - что-то типа боевого танца с кинжалом, который, прокрутившись по сложной траектории, рассекает надвое продюсерскую (сиреневую!) сигарету и вонзается в стол: трюк, явно устроенный просто для прикола.

Но когда Михалков-актер начинает давить крупные планы, буквально источая Мудрость и Всепонимание, дух юмора его покидает, оттого он сам становится жертвой стихии комического. Когда произведение - не саморазвивающаяся структура, но конструкция, на ней начинает нарастать дикое мясо, опухоли.
Герой Михалкова: "Даю вам слово офицера" - "Бывшего офицера?" - "Русский офицер бывшим..." - тут на сверхкрупном плане глаза его увлажняются, ноздри и верхняя губа предательски подрагивают, голос осекается на высокой ноте... Сыграно отлично - и выглядит прямой пародией.

Я не чтец в сердцах человеческих. Очень может быть, что тут не конъюнктура и он в самом деле верит во всю эту русско-народно-православно-самодержавно-офицерски-кагэбэшно-совестливо-духоподъемную клюкву. Но даже если он искренен, на результат это не влияет: фильм состоит из мастерски рассказанной истории про присяжных - и прибавленной к ней автопрезентации общественно-политических взглядов Н.С. Михалкова. Однако когда к двенадцати прибавляется единица - получается дюжина известно чья.

Назад

Наверх