Взгляд	16/7/2007

Шестидесятники // Сектанты // Мир советской кочегарки

Юрий КОЛКЕР

Где теперь эти двое, эта пара? Кто поблагодарил их? А ведь они кое-что сделали. Не для нас делали. Стихов не читали, живописью не интересовались. Делали для себя, по велению совести, но без этого слова на устах. Перед Богом ходили...

Началось с Афгана

В декабре 1979 года началась афганская война, и я понял: больше не могу. Цинизм советской власти перешел последнюю черту. Нужно выйти - не на площадь, нет (моей гибели никто бы не заметил), а хоть в другое пространство. Иначе не удержать последних крох того, ради чего стоит жить.

От приятеля, безвестного стихотворца из многотысячной армии самиздата, я получил в качестве пароля имя: Иван Павлович Шкирка, начальник участка треста Теплоэнерго-3. Берет, было сказано, людей с дипломами (и с неблагозвучными фамилиями) на должности операторов газовых котельных. Либерал, стало быть, если не прямой диссидент.

Оказался Иван Павлович прост, не из интеллигенции. Места у него не нашлось, но он отправил меня на другой участок, на 1-й Октябрьский, к Тамаре Васильевне Голубевой, и та взяла. Не кочегаром взяла; уговорила наняться сменным мастером. Я уступил. Разом сменить статус мешала свирепая, вошедшая в кровь система советских предрассудков. В стране труда труд рабочего и вообще-то презирался, а уж кочегарка была просто социальным дном.

Нашел я Тамару Васильевну по адресу: улица Декабристов, дом 14. Во дворе росли два каштана, в глубине, в двухэтажном флигеле, помещалась котельная, над котельной - начальство участка, некто Коломийцев и с ним всякие канцелярии.
Тамара Васильевна тоже была проста донельзя и тоже особенная. Эта особенность не сразу проступала. Занималась начальница только работой: котлами, трубами, дымоходами, задвижками, запорными клапанами. Хлопотала, ни минуты не сидела сложа руки, звонила, распоряжалась, бегала по котельным, сердилась - потому что всегда было на что сердиться: подчиненные трудовым энтузиазмом не кипели. Под ее началом находились человек семьдесят - в основном, женщины: молодые - из приезжих и неустроенных, пожилые - из потерянных; мужчины же счетом на единицы и чуть не сплошь - старые алкоголики. Работа, между прочим, была грязная: краска, смазка, цемент, асбест... не говоря о людях.

При всем том отличала Тамару Васильевну особенность, которую, по прошествии десятилетий, не могу определить иначе как словом чистота. Чистота и цельность. Английское integrity подходит для ее характеристики. Вижу эту женщину ясно: высокая, хрупкая и строгая. Да что там - властная, с прихваченными платком волосами. Меня, помнится, ни о чем не спросила, хотя и поняла с первого взгляда, что я из других. Избегала праздных разговоров. Умела улыбаться. Было ей в начале 1980-го неполных 39. Мне - на пять лет меньше.

Не могли с ними

В кочегарки я ушел из учреждения с апокалипсическим именем СевНИИГиМ. Наука там жалась к стене, как нищенка.
Спустя месяц после моей метаморфозы позвонила мне оттуда программистка Галя и вскоре появилась у меня со своим мужем. Он, сколько помню, работал дворником, но хотел в кочегары. Тоже - из образованных и протестующих, из тех, кто больше не мог с ними. Звали его Саша Кобак.

Я привел его к Тамаре Васильевне; он стал вторым сменным мастером. Третьим - через Кобака - был принят на такую же должность Слава Долинин. Оба принадлежали второй культуре: полуподпольной среде, в которой каждый в той или иной степени противостоял пошлому и бездарному режиму. От Кобака нить тянулась к литераторам, от Долинина - к борьбе и заговору, к Народно-трудовому союзу - политической партии, в которой он состоял.
В последующие месяцы на 1-й Октябрьский участок хлынули отверженные всех мастей: стихотворцы, живописцы, выкресты, шалопаи, подвижники.

Вторая культура дала меньше, чем казалось при начале свобод в 1990-е годы и чем кажется ее ветеранам сегодня. Бродский на поверку оказался одним из лучших поэтов эпохи Бродского. От других шумных в ту пору имен не осталось ничего. Но вместе с тем общественное значение этой среды было велико, а для ее участников - громадно. Это был выход из советского тупика, из круговой поруки лжи, безумия и подлости.
С Кобаком и Долининым я поверхностно подружился, но между нами сразу обнаружился эстетический барьер, на деле шедший дальше эстетики: затрагивавший имена. Дилемма - с ними или против них - читалась в искусстве так: либо советский академизм, либо авангард во всех его павлиньих перьях. Я отвергал и то, и другое. Сознательный поиск новизны (все равно - в искусстве или политике) - сперва пошлость, а потом - подлость, жестокость. В политике авангардизм ведет к нацизму и большевизму (теперь - и к терроризму), в искусстве - к черному квадрату, к консервной банке с экскрементами художника в качестве произведения искусства. Новизна как самоцель преступна.

Есть Бог или нет, режиссура мирового спектакля должна оставаться в его руках. Традиция умнее нас. XX век свел эпоху Возрождения к абсурду, увенчал ее полной режиссурой обезумевшего человека. Это был век режиссуры. Не случайно и профессия режиссера, карикатурная, неизвестная при Эсхиле и Шекспире, разрослась исполинским мухомором.
Наш спор можно обозначить именами. Не только Бродский, но и Виктор Кривулин ходил у моих оппонентов в гениальных поэтах. Я же, зная его с отрочества, не соглашался признать за ним и таланта (разве что талант вождя). Спор, собственно, шел с Кобаком; Долинин был слишком поглощен политикой. Как это всегда бывает при твердом несогласии и тесном контакте, в итоге спор привел нас к ссоре.

Поэтов - в ТОПКУ

Олег Охапкин, Владимир Ханан, Елена Пудовкина, Борис Иванов, Сергей Коровин - вот некоторые из литераторов, захваченных котельным движением. Завершилось оно в 1990-е годы журналом ТОПКА (Творческое объединение пресловутых котельных авторов), последним машинописным изданием. Его выпускала Ольга Бешенковская; первый номер открывался ее статьей "Поэтов - в ТОПКУ".

Были на 1-м Октябрьском и живописцы. Один из них потом стал известен - Митя Шагин. От него пошли митьки, о которых я услышал уже в эмиграции.
Иногда в котельных сходились большие компании. Появлялись и те, кто не кочегарил. Среди полуподпольных авторов были заметны люди, в 1960-е прошедшие через поэтические семинары при дворце пионеров. В подцензурную литературу никто из них не вышел. Помимо советского гнета, мешало то, что автобус не резиновый... У Лены Пудовкиной, "на Адмиралтейской, 3" я спустя десятилетия увидел Сергея Стратановского. Это было в 1981-м. К этому времени я уже спланировал из сменных мастеров в кочегары.

По насыщению интеллектуалами тогдашний Ленинград стоял на первом месте в мире. Интеллектуалами - и неудачниками. В Москве были кружки; в Ленинграде вторая литература поневоле составила единый круг - в результате кромешного гнета, смешавшего всё и вся, вогнавшего в один слой тех, кто друг другу руки не подавал...
Естественные науки тоже были представлены. В одной из кочегарок сидел Александр Александрович Калиняк, пожилой астроном, выгнанный из Пулковской обсерватории за то, что совершил открытие (которое можно было присвоить). Вижу его как сейчас: вот он бросает в пламя запальника щепотку поваренной соли и говорит: "Видите спектральную линию натрия? Я люблю такую физику!"

Машинописный журнал "Часы" (Борис Иванов, Борис Останин) тоже готовился где-то здесь, у газовых котлов. Интеллектуальная жизнь кипела на 1-м Октябрьском. Оборвалась она 22 июня 1982 года арестом Долинина.
...Не знаю, пострадала ли от всего этого Голубева. Может, и нет. Альтернативой диссиде были в кочегарках другие проблемные люди, другие формы эскапизма. Начальство это знало; ему приходилось мириться с тем, что бодрые советские люди в кочегарки не шли. Не знаю, что происходило на участке у Шкирки. Может быть, что-то похожее.

Я не сразу понял, что эти двое - пара: венчанная пара, не ходившая в советский ЗАГС; что они тоже эскаписты, но другого толка; другие сектанты. Это простое соображение осенило меня при странных обстоятельствах.

Где они, эти двое?

Рядом с людьми пишущими, деятельными и честолюбивыми, громадным хвостом шел по участку fringe: те, кто просто отвергал советскую действительность; мечтатели всех мастей. Среди них выделялись новообращенные православные, чуть ли не каждый второй - из евреев. Помню мрачноватую женщину, сидевшую в кочегарке на Плеханова. Прослышав, что она крестилась, Тамара Васильевна спросила ее: "Тебе-то зачем?!" И я догадался. Жаль, ни о чем Голубеву не спросил. Слишком подавлен был своими тогдашними бедами.
Всё религиозное народное творчество в России - до Бердяева и Франка, до ученых богословов - всегда шло не в сторону разработки Нового завета (как на Западе), а в сторону от него, в сторону Ветхого завета.

В первой половине XIX века в губерниях насчитывалось до двух миллионов субботников разных оттенков. Под влиянием одного из них - казака Тимофея Бондарева, перешедшего в иудаизм, - начал свою проповедь и свою пахоту Лев Толстой. Хоперский казачий полк с Кубани какое-то время почти целиком состоял из ветхозаветных сектантов-раскольников, которым недоставало только полкового раввина. Жидовствовала на Дону громадная станица Александровская, ставшая городом. Места эти, к слову сказать, очень хазарские. Традиция перешагнула через этнос. Иные и слово "казак" выводят из Хазарии. На иврите "козак" означает "сильный".
Что сказала Тамара Васильевна крестившейся еврейке? То, что говорит апостол в Послании к римлянам (11, 26): "Весь Израиль спасется". Только и всего. Незачем еврею креститься.

Где они сейчас, эти двое? Где они в новой России, унижающей христианство невиданным доселе образом - массовым хамским ханжеством?

Назад

Наверх