Взгляд	2/5/2007

Шестидесятники // Борис ЕЛЬЦИН // "Некролог" на заданную тему

Дмитрий ТРАВИН

За последние двадцать лет автор сих строк прочел о Борисе Ельцине десятки лекций, написал сотни статей. Минула вечность с того момента, когда осенью 1987 г. я, будучи совсем еще молодым преподавателем, почти украдкой говорил со студентами на семинарах о ельцинском демарше на пленуме ЦК. Возможно, Б.Н. и не был "героем моего романа", но трудно найти иную фигуру, вокруг которой столь долго крутилась моя творческая жизнь.

Казалось бы, что еще сказать? Хвалу и клевету он теперь уж точно приемлет равнодушно. Хотя в жизни был человеком неравнодушным. Иначе не стал бы проводить реформы, которые - как ни доказывай их объективную обусловленность - во многом зависели от личного фактора.

Об успехах этих реформ сегодня спорить уже неинтересно. Настолько они очевидны. Да-да, именно очевидны. Восемь лет непрерывного экономического роста, начавшегося в последний год пребывания Ельцина у власти, говорят сами за себя. Понятно, что большинство этого не признает, но теперь данный вопрос, скорее, относится к ведению экономических историков, которые будут уточнять детали, а не рассуждать обо всем сразу.

Пожалуй, последнее, что хотелось бы сделать в моей личной ельцинистике, - это осмыслить данную фигуру в плане ее принадлежности к поколению. Первый президент России был шестидесятником. По возрасту - это очевидно. По судьбе - не совсем. Секретари обкомов в диссидентско-писательской шестидесятнической среде выглядят как-то странновато И все же попробуем написать этот "некролог" как некролог, посвященный шестидесятнику.

Создатель страны

Стало уже общим местом замечать, насколько Ельцин хорош был в судьбоносные моменты и вял в текущей государственной деятельности. Аналитики объясняли это его феноменальной решительностью, сочетающейся со столь же феноменальным непрофессионализмом. Но почему же решительность, с которой он в августе 1991 г. взлетел на танк, не перешла в решительность борьбы с инфляцией? Ведь в определенный момент для построения разумной финансовой политики нужна была уже не столько профессиональная грамотность, сколько способность принять наконец-то радикальное решение.

Рискну предложить иное объяснение особенностей ельцинской политики. Для Бориса Николаевича гораздо больше значили яркое слово, героическая поза, общение с народом и морально-этическое осмысление всего происходящего вокруг, нежели достижение конкретного результата - как личного, так и общественного.
В результатах он вообще плохо разбирался. Возможные итоги реформ в его голове отображались, наверное, совсем не так, как в голове Гайдара, Березовского или даже Руцкого.

Он создавал новую Россию как некую духовную ценность, трудно измеряемую в социально-экономических показателях. И даже в показателях духовных - если бы такие были - мы не измерили бы его вклад. Поскольку для Ельцина существовали Россия ельцинская и Россия доельцинская. Первой он чрезвычайно гордился, считая ее некой априорной ценностью, вне зависимости от всяких показателей. Так гордится какой-нибудь писатель своим романом, хотя нет критерия, с помощью которого можно оценить значение сей книги в деле гуманизации человечества. "Я создал, сотворил..." И этим все сказано.
Не является ли бескорыстная любовь к слову, к позе, к сотворению ценностей, не измеряемых никакими показателями, характерной чертой шестидесятничества? Ведь шестидесятникам в их лучшие годы не давали браться за реальные преобразования, и они вынуждены были делать упор на вещи духовные и даже, точнее сказать, символические.

Секретари обкомов отнюдь не являлись во всей этой истории исключением. Как ни крутись, не властны они были сытно кормить свой несчастный народ. Лишь доклады, отчеты да продвижение по иерархической лестнице становились результатом их участия в "строительстве коммунизма".

"И немедленно выпил"

А в коммунизм тянуло. Первые действия Ельцина как секретаря МГК КПСС были чисто коммунистическими - борьба со спекулянтами, хождение по магазинам, разносы нерадивым чиновникам. Обычно это все трактуется как популизм. Но не слишком ли сильно предполагать, что Ельцин образца 1986 г. уже был квалифицированным политиканом, умело выстраивающим карьеру на народном обожании. Не логичнее ли предположить, что весь этот поиск справедливости был ему органически присущ как шестидесятнику, верящему еще в идеальное социальное устройство?
Позднее эта идеализация действительности исчезала под давлением обстоятельств. Слишком уж очевидным было несовпадение практических потребностей страны с мифами, впитанными данным поколением еще на школьной скамье. Но не является ли одной из причин того, как тяжко было строить Ельцину новую Россию, расхождение его идеалов с жизнью, требованиям которой волей-неволей приходилось подчиняться? Не поэтому ли столь часто впадал он в "работу с документами", теряя всякий контроль за своими действиями?

Умение хорошо выпить в каком-то смысле тоже является отличительной чертой шестидесятничества. Доминирование слова, позы, общения и размышления о смыслах при минимизации стремления к практическому результату вызывают естественную потребность в стакане. Для того, кто зарабатывает очередной миллиард или формирует вертикаль власти, стакан может стать фактором, важным для отдыха, но в целом отдаляющим достижение результата. А для того, кто пишет стихи, размышляет о смысле жизни или строит разом новую Россию, прояснение сознания неотделимо от самого производственного процесса.
Конечно, "дорогие россияне" и в других поколениях отличались своей способностью "работать со стаканом", но именно шестидесятники делают это особенно ярко, превращая выпивку в ритуал, в некий акт самовыражения. Венедикт Ерофеев и Борис Ельцин в этом смысле являются двумя чрезвычайно похожими друг на друга культурными героями поколения. И хотя один из них никак не мог найти Кремль, а другой не мог выбраться в Россию из-за кремлевских стен, их мироощущения были весьма близкими.

Возможное и невозможное

Впрочем, Ельцин вобрал в себя не только "слабости", но и сильные романтические стороны шестидесятничества. Его первые мемуары - "Исповедь на заданную тему" - полны примеров бесшабашной и даже часто бездумной игры с самим собой, со своим здоровьем и даже с самой жизнью.

Стандартное шестидесятничество обычно ассоциируется с горами, байдарками, кострами и гитарой в свободное от синхрофазотрона время. Ельцин с его деревенским происхождением был, конечно, весьма далек от синхрофазотрона, но это делает его приключения на природе, пожалуй, еще более органичными.
Походы по дикому лесу и сплавы по бурной реке были для него в молодости не случаем, не формой отдыха, а самим образом жизни, формой выплеска накопившейся энергии, единственно возможной для провинциала. Ведь человек с таким происхождением и таким образованием никак не мог печатать подрывные листовки или выходить на площадь, осуждая, скажем, ввод советских войск в Будапешт. Но вот рискнуть жизнью, останавливая на ходу "взбесившийся" строительный кран, он действительно мог.

На самом деле таких шестидесятников, как Ельцин, большинство. Просто все они спились в безвестности. В лучшем случае, заслужили почетную грамоту за сомнительные трудовые успехи. А вот Бориса Николаевича фортуна вывела на самый верх. И там, на этом верху, он предстал образованному элитарному меньшинству шестидесятников во всей своей народной красе.
В какой-то степени романтизм и преклонение перед героями коммунистического прошлого проявились у Ельцина даже в 1991 г. Почему он тогда выбрал Егора Гайдара в качестве основного автора российских экономических реформ? Не потому ли, что имя его деда - писателя, солдата и коммуниста - так много значило для всего поколения шестидесятников?

Вряд ли президент страны в тот момент отчетливо понимал, что выбирает между принципиально различными курсами развития общества, что Скоков вместо Гайдара формировал бы совсем иной имидж ельцинской России. Скорее, Борис Николаевич бессознательно отдавал страну Аркадию Гайдару, которому по определению не мог не доверять. И внук во всей этой непростой истории был лишь своеобразным заместителем своего деда.

По щучьему веленью

В конечном счете, беда Ельцина состояла в том, что он смешал несовместимое. Все равно как если б Емеля наладил производство самоходных печек и попытался войти в список миллиардеров журнала "Форбс". Уж либо ты лежишь на печи и остаешься для всех культурным героем - тогда жизнь твоя определяется щучьим веленьем. Либо слезаешь с печи и делаешь реформы - тогда ты должен быть не Емелей, а добрым молодцем.
Пока Ельцин был добрым молодцем, пока не давал полной воли своей бурной шестидесятнической натуре, народ президента обожал. Или уж, по крайней мере, поддерживал - на митингах, на выборах, на референдуме. Но как только тот рванул в "Петушки", не покидая при этом Кремля, долго складывавшаяся репутация мигом рухнула. Милые черты интеллигентного пьяницы несовместимы с грозным ликом самодержца всероссийского.

И все же, поминая сегодня Ельцина, надо выпить много водки. Губила ли она президента или возвышала - русская водка была вполне адекватна его чрезвычайно противоречивой натуре.
Он много грешил. А затем каялся. Не столько, пожалуй, сознавая умом, сколько чувствуя в глубине души свою вину. И мне почему-то кажется, что Борису Ельцину на том свете Господь грехи отпустит.

Назад

Наверх