От писателя не остается ни должностей, ни званий, ни литературных премий, если даже он таковые имел, ни хвалебных статей, написанных обычно по дружбе, а чаще - из деловых интересов, ни рецензий, ни интервью, ни выступлений по радио или телевидению. Все это бесследно растворяется в прошлом, как растворяется многое из того, что мы при жизни считали важным и нужным.
От писателя остаются лишь книги, которые продолжают читать, и тогда писатель еще живет, становясь той странной метафизической величиной, с которой читатель невольно сравнивает себя. Или от писателя не остается вообще ничего, потому что книги, которые не читают, умирают быстрее, чем люди. И это "ничего" означает, что такого писателя не было.
Вадим Шефнер никаких должностей в литературе не занимал, я ни разу не слышал его по радио и не видел по телевидению, а две премии, Горьковская и Пушкинская, полученные уже на склоне лет, явились, скорее всего, эхом читательского признания. За писателя говорили его произведения, и этот голос был громче всех других голосов.
***
Внук двух адмиралов, шведского и немецкого, один из которых основал г. Владивосток (на всех картах мира значится бухта Шефнера), в жизни был предельно вежливым человеком. Когда случайно, на Конгрессе фантастов России, где Вадиму Шефнеру была вручена премия "Паладин", он услышал, что я уже много лет не могу купить повесть "Сестра печали", то буквально через несколько дней почта доставила мне томик с дарственной надписью.
Тогда я прочел эту вещь в третий раз.
Надо сказать, что это было рискованное занятие. Никогда не следует перечитывать книг, которые произвели на тебя впечатление в молодости. Человек с течением жизни меняется, и разочарование в книгах сравнимо с разочарованием в самом себе.
"Сестру печали" я читал, не отрываясь, весь вечер, забросив все другие дела. Мне казалось, что ничего важнее этого нет. И разве не за тем именно пишутся книги, чтобы вот так, однажды, неведомый автору человек, быть может совершенно случайно, открыл бы его роман и не мог бы уже оторваться, пока не будет прочитана последняя строчка?
Все-таки книга - это больше, чем жизнь. Книга - это жизнь плюс что-то еще, что есть только в книге.
***
Популярность Вадима Шефнера была в свое время необычайной. Его прозу и особенно шуточные стихи цитировали наизусть. Можно было произнести в случайной компании: "Дверь закрой, болван, дурак, глупое создание", и кто-нибудь немедленно продолжал: "Умный, он закроет так, без напоминания". На человека, не читавшего Шефнера, в те годы смотрели как на необразованного.
Причем когда его первые "странные" повести появились сначала в журналах, а потом отдельными книгами, то никакого ажиотажа в официальной прессе они не вызвали. Вадим Шефнер был в те годы известен прежде всего как "серьезный поэт", и на забавы мастера в области иронической прозы критика внимания не обращала. Зато какими-то неведомыми путями, каким-то читательским колдовством слух о них расходился по всей стране, и они исчезали из магазинов едва ли не раньше, чем их успевали печатать. В семидесятые и восьмидесятые годы книги Вадима Шефнера нельзя было просто купить, их можно было только "достать": по блату, в результате громадных усилий, и счастливый обладатель такого сборника с гордостью давал его почитать друзьям и приятелям.
Это была уже не просто известность. Книга, которую передают из рук в руки, живет сама по себе. Она обретает собственную судьбу и становится знаком эпохи наравне с другими ее достижениями.
***
Конец 1960-х - начало 1970-х гг. было временем "бунтующего поколения". Это были годы, когда вроде бы благополучные студенты во Франции поджигали машины на улицах и строили баррикады, когда еще более благополучные американские их коллеги громили аудитории и изгоняли профессоров, когда Чехословакия, почувствовавшая воздух свободы, требовала "социализма с человеческим лицом".
Казалось, что меняющаяся Европа вот-вот обретет новую идею существования.
Новая идея, однако, не появилась. Пассионарный порыв был поглощен изматывающим противостоянием двух сверхдержав. Война во Вьетнаме опустошила зыбкие евро-американские идеалы, а движение "пражской весны" было смято гусеницами советских танков.
Семидесятые годы стали временем политического удушья. Место жизни занял некий мертвенный ритуал. В Советском Союзе он именовался "эпохой зрелого социализма". Позже его назовут "эпохой застоя", эпохой гниения и деградации.
В эти безнадежные годы Вадим Шефнер вдруг начинает писать книги о счастье - о людях, которые, казалось, не знают, что такое отчаяние, усталость и страх, о людях, с которыми происходят веселые, необыкновенные и смешные истории, о людях, которым даже в голову не приходит, что жизнь бессмысленна и ужасна.
Конечно, человек иногда переживает вторую молодость. Лион Фейхтвангер написал романтическую "Испанскую балладу", когда ему было уже за семьдесят. Примерно в том же возрасте Бунин создал "Темные аллеи" - цикл новелл о любви, а Борису Пастернаку было за шестьдесят, когда он завершил роман "Доктор Живаго". Странные, ни на что не похожие повести Вадима Шефнера начали появляться тогда, когда автор уже отметил свой полувековой юбилей.
И все же дело было не только в этом. Сквозь одуряющую летаргию застоя писатель услышал то, чего не слышал никто, кроме него.
***
В его жизни вообще присутствовали разные странности. Фантастичны, например, сами обстоятельства появления его на свет. Вадим Шефнер родился на льду Финского залива, в конце декабря 1914 г. (по старому стилю), когда мать его на санях переправлялась из Кронштадта в Ораниенбаум. Или - он был дворянином, но в графе о "социальном происхождении", что в те времена имело решающее значение, писал "рабочий". Впрочем, это отчасти соответствовало действительности. Родственников Вадим Шефнер растерял еще в двадцатые годы, был беспризорником, свою трудовую деятельность начал именно на заводе.
Однако в литературе, где господствовал "социалистический реализм", он оставался именно дворянином. Причем помнил он не столько о правах данного статуса, каковых в советское время, естественно, и быть не могло, сколько об обязанностях, принимаемых на себя добровольно. Его герои не способны были совершать бесчестные или плохие поступки, понятий "выгодно" или "невыгодно" для них просто не существовало. Зато они хорошо представляли себе, что есть добро и что есть зло, и упорно строили жизнь в соответствии именно с этими представлениями. И как бы наивно, с нашей точки зрения, это ни выглядело, они, вероятно, были как раз такими, какими мы и были задуманы, какими мы, наверное, в принципе должны были стать и какими мы, несмотря на все наши усилия, так и не стали.
Герои Вадима Шефнера необычайно искренни. Бытовое "технологическое" лицемерие им абсолютно не свойственно. Они словно только что родились, войдя в мир детства, и еще не успели постичь спасительных законов обыденности. В результате они натыкаются на все те многочисленные углы, которые наученный опытом человек спокойно обходит, они не способны и даже не пробуют добиться в жизни какого-либо "успеха". Но, расшибаясь о несуразицы быта, поступая нелепо, смешно и вызывая тем самым удивление окружающих, они достигают того, чего, вероятно, иным путем достичь невозможно. Они достигают любви и счастья.
***
Бросается в глаза удивительная особенность. В прозе Вадима Шефнера есть множество примет старого времени. Автор с необычайной легкостью создает атмосферу ленинградских улиц, дворов, атмосферу квартир, атмосферу человеческих отношений. Как существуют вселенные Толстого и Достоевского, как существует Петербург Гоголя, Блока и Белого, так существует и город Шефнера, расположенный, в основном, на его любимом Васильевском острове. Город, где фантастическое вырастает из повседневного, где судьба человека складывается из мелочей.
Однако в прозе Вадима Шефнера совершенно отсутствуют приметы советского времени. Он, кажется, даже не употребляет таких слов, как "партия", "светлое будущее", "советская власть". Как будто ничего этого нет. Люди в мире Вадима Шефнера живут как люди, а не как строители коммунизма.
Вот что, вероятно, привлекало миллионы читателей. То, что человек рожден для любви, а не для осуществления грандиозных социальных задач. То, что он может быть счастлив, - и благодаря, и вопреки, и независимо ни от чего.
Наивная сила простых вещей.
Прозрение очевидного.
Причем, единожды озарив человека, любовь уже никогда не заканчивается.
Заканчивается только влюбленность.
А любовь длится столько, сколько длится собственно жизнь.
В тот день, когда от нас ушел Вадим Шефнер, исчез из мира еще один человек.
В повести "Сестра печали" есть такие строчки:
"Оттого что я не видел, как ее убило, и даже не знаю, где она похоронена, я не могу представить ее мертвой. Я помню ее только живую. Она живет в моей памяти, и когда меня не станет, ее не станет вместе со мной. Мы умрем в один и тот же миг, будто убитые одной молнией.
И в этот миг для нас кончится война".
***
Вот лучшее, что, на мой взгляд, можно сказать об авторе: "Он писал книги, он любил и, наверное, он был счастлив".
Растворившаяся команда // 1991-2008: судьбы российских реформаторов В прошлом номере мы завершили статьей о Егоре Гайдаре публикацию цикла "Великие реформаторы".
Куда пошла конница Буденного // Голодомор в СССР: как обстояло дело за границами Украины В последние месяцы одним из самых острых политических вопросов на постсоветском пространстве стал вопрос украинского голодомора, имевшего место в 30-е гг.
С КЕМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ // Владимир Войнович // Советский режим был смешнее нынешнего Писатель Владимир ВОЙНОВИЧ рассуждает о грядущей смуте и об идейном родстве нынешней власти и советского руководства.
Пиар, кризис и бла-бла-бла Не то чтобы небольшая брошюра записок и выписок директора по связям с общественностью "Вымпелкома"-"Билайна" Михаила Умарова была совсем уж бессмысленным и бесполезным чтивом - отнюдь.
Хорошо воспитанный старый мальчик Создатели документальной ленты о Валентине Берестове, презентация которой прошла недавно в Фонтанном доме, назвали свое широкоформатное детище "Знаменитый Неизвестный".
С кем вы, мастера культуры? // Алексей Герман // Наш народ был изнасилован. И многим понравилось… Кинорежиссер Алексей ГЕРМАН в интервью "Делу" рассказал о том, каким ему видится нынешнее состояние российского кинематографа, какие идеи задают в нем тон и что представляет собой сегодня российская интеллигенция.
