Когда вступившего в восьмой десяток Эренбурга распекал Никита Сергеевич Хрущев за то, что тот полушутя предлагал распространить борьбу за мир на сферу культуры, партийный вождь, возможно, и не догадывался, что главный советский плюралист и космополит — в прошлом подпольщик.
Талант скепсиса
Правда, после положенных отсидок и высылок унесши ноги в канонический Париж социал-демократический Павел внезапно преобразился в декадентского Савла со всеми положенными метаниями — от религиозности и эстетства к тотальной мизантропии: "Я пью и пью, в моем стакане/ Уж не абсент, а мутный гной".
Однако первые же известия о "бархатной" весенней революции пробудили боевой дух былого подпольщика: Эренбург устремляется на родину и проживает вместе с нею все ее окаянные дни, уже в ноябре Семнадцатого начавши слагать православно-имперские "Молитвы о России". Но после обычных в то героическое время приключений Эренбург (с советским паспортом в кармане) снова оказался за границей и в течение одного летнего месяца 1921 года написал свой первый и лучший роман "Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников".
Эренбург, наконец-то, нащупал главный свой талант — талант скепсиса, талант глумления над лицемерием и тупостью всех национальных и политических лагерей. Себя он тоже не пощадил: герой-рассказчик по имени Илья Эренбург — "автор посредственных стихов, исписавшийся журналист, трус, отступник, мелкий ханжа, пакостник с идейными задумчивыми глазами".
При этом Эренбург-персонаж убежден, что, если из двух слов "да" и "нет" потребуется оставить только одно, дело еврея держаться за "нет".Это лучше всего удавалось и Эренбургу-художнику: он мог бы сделаться советским Свифтом, но эпоха требовала не издеваться над своими глупостями и мерзостями, а воспевать себя, к чему Эренбург был наименее приспособлен природой своего отнюдь не бытописательского дарования. Он, если угодно, был певец обобщений, что настрого воспрещалось в эру идеологически выдержанного неопередвижничества.
Свежая струя идиотизма
В 1922 году в книжке "А все-таки она вертится!" (издательство "Геликон", Москва — Берлин) Эренбург в совершенно футуристическом и едва ли даже не в фашистском духе воспел "конструкцию", волю и душевное здоровье, граничащее с кретинизмом ("свежая струя идиотизма, влитая в головы читательниц Бергсона и Шестова"). Но зато уже в ближайшие годы в очерке о Веймаре он горько сетует на то, что "у нас не стало вдохновения"…
Человеческая душа сложнее любого рационального идеала, ее невозможно насытить никакой фабричной продукцией, явственно давал понять "Романтизм наших дней". Особенно душу еврейскую ("Ложка дегтя"):"Критицизм не программа. Это состояние. Народ, фабрикующий истины вот уже третье тысячелетие, всяческие истины — религиозные, социальные, философские… этот народ отнюдь не склонен верить в спасительность своих фабрикатов".
Все двадцатые Эренбург, подобно Вечному жиду, пропутешествовал по Европе, издавая сразу на многих языках книги превосходных очерков о королях автомобилей, спичек и грез (Голливуд), неизменно скептической интонацией давая понять, что пекутся все они о суете, — что было бы совершенно справедливо, если бы тому же скептическому кодексу подлежали тоже не вполне одетые короли страны Советов. Но там, в стране восходящего солнца Беломорканала, тревогу и брезгливость вызывает все больше "мелкособственническая накипь", изображенная в манере крепкой очеркистики. Культура же представляется Расслабляющим наркотиком. Правда, большевики постоянно выглядят схематичными, хотя и честными болванами.
Эренбург и в тридцатые годы беспрерывно колесил по Европе, но пафос его очерковой публицистики и публицистической прозы становился все более простым и отчетливым. Фашизм наступал и наступал, а Эренбург становился все менее и менее требовательным к тем, кто теоретически способен был его остановить. Как всякий эстет, сформировавшийся в благополучное время, он долго ощущал главным врагом пошляка и ханжу, склонного "между двумя свинствами декламировать Шелли или Верлена". Но когда на историческую сцену вышли искренние убийцы, при слове "культура" не только хватающиеся за пистолет, но и стреляющие без всяких раздумий, Эренбург понял, что время капризов и парадоксов миновало.
Он принялся верой и правдой служить тому, что представлялось ему наименьшим злом. Однако это не объясняет, почему Эренбург уцелел в 37-м, — верой и правдой служили многие. Рулетка, скорее всего.
Мы поняли: немцы не люди
После Двадцать второго июня и без того едва теплящегося скептика в Эренбурге поглотил ветхозаветный пророк: "Мы поняли: немцы не люди". Советские солдаты сражаются не только за свой дом, но и за все человечество, за всю европейскую культуру! Тем не менее, фашистской пропаганде не так уж трудно было сделать из Эренбурга еврейско-комиссарское чудовище. Поэтому со стороны товарища Сталина было довольно-таки неглупым ходом ради дополнительного ослабления полуразрушенной немецкой обороны в апреле сорок пятого публично одернуть Эренбурга в "Правде" устами тогдашнего начальника агитпропа Г.Ф. Александрова: "Товарищ Эренбург упрощает".
После войны — "борьба за мир", заграничные поездки, выступления, статьи, неизменно "отмеченные высокой культурой" и даже во многом справедливые, если забыть, что разоружаться предлагалось лишь одной стороне. В 1947 году Сталинская премия за толстенный соцреалистический роман "Буря", в 1952-м — год расстрела Еврейского антифашистского комитета — Международная Ленинская премия "За укрепление мира между народами".
Эренбург, судя по всему, был против любых еврейских объединений, хоть сколько-нибудь напоминающих гетто, но, когда после "дела врачей" в 1953 году над русским еврейством нависла опасность какого-то качественно нового витка гонений, Эренбург сумел приостановить руку "красного фараона", которую тут же перехватила сама смерть.
Сигналом к атаке должна была послужить публикация в "Правде" некоего письма, подписанного всеми знатными советскими евреями: советская власть-де дала евреям всё, а они платят за это черной неблагодарностью, сохраняя массовую приверженность буржуазному национализму… Однако Эренбург в роковую минуту догадался сделать единственно верный ход — мгновенно настучал письмо Верховному Режиссеру. Знаменитый борец за мир между народами сумел найти безупречные идеологически, но при этом убедительные прагматически дипломатические формулы, которых ему и посейчас не могут простить ни сионисты за отрицание самого существования еврейской нации, ни благородные интеллигенты из самопровозглашенного министерства праведности за приятие языка советской пропаганды.
Но дело было сделано: тысячи и тысячи судеб оказались спасены. Еврейской нации нет, писал Эренбург, а коллективное письмо, авторы которого объединены только происхождением, может навести отсталые элементы на мысль, будто она есть. И этим письмом наверняка воспользуются клеветники за границей, чтобы опорочить движение за мир…
Создатель мечты
Его серенькая "Оттепель" дала эпохе имя, но сама мало кем была прочитана. Трудно осилить такую примерно стилистику: "На заводе все относились к Коротееву с уважением. Директор Иван Васильевич Журавлев недавно признался секретарю горкома, что без Коротеева выпуск станков для скоростного резания пришлось бы отложить на следующий квартал".
Сейчас эта манера вызывает нечто вроде даже почтительного удивления: это ж надо так суметь после знакомства с Брюсовым и Волошиным, Андреем Белым и Цветаевой, Мандельштамом и Хемингуэем…
Зато воспоминания Эренбурга "Люди, годы, жизнь" без преувеличения составили эпоху в нашем постижении Двадцатого века. С точки зрения властей, там все было не так — не та жизнь, не те люди…
Во-первых, слишком много всяких "формалистов": Модильяни, Шагал, Матисс, Мейерхольд — Эренбург, можно сказать, первым ввел эти имена в широкий культурный оборот. Во-вторых — и это с партийной точки зрения было еще более недопустимым, — Эренбург позволил себе сказать вслух, что сталинским репрессиям сопутствовал некий заговор молчания, все всё понимали, но придерживали язык за зубами. "Нет, это вы, циники, понимали, а мы, кристальные большевики, не понимали!" — восклицали партийные идеологи, предпочитавшие титул дурака клейму труса (хотя обычно им хорошо давались обе роли).
Но — падение царящего над социальным мирозданием советского небосвода породило и новые претензии к книге: если прежде ее ругали за то, что в ней есть, то теперь начали ругать за то, чего в ней нет. И подлинно: Эренбург не покушался на невозможное, а потому очень многое действительно обошел. А что еще хуже — кое о чем высказался прямо-таки в лакировочном духе: планомерное профилактическое истребление людей и структур, способных хотя бы теоретически когда-нибудь сделаться очагами сопротивления, Эренбург уподобил фронтовой ошибке, когда артиллерия бьет по своим. Это у Сталина-то были свои!
С точки зрения министерства праведности, еще менее красиво выглядит многолетняя служба Эренбурга в качестве представителя Страны Советов (СС) в интеллектуальных западных кругах. И это правда: Эренбург сделал очень много для улучшения образа СС в глазах Запада. Но он сделал еще больше для улучшения образа Запада в глазах Советского Союза. Он и впрямь был символом какой-то иной цивилизации, обратив тем самым тысячи и тысячи умов сначала к культурному, а потом и социальному обновлению. Эренбург создал новую мечту — мечту сделаться европейцами, а именно творцы новых грез и есть тайные владыки мира.
Растворившаяся команда // 1991-2008: судьбы российских реформаторов В прошлом номере мы завершили статьей о Егоре Гайдаре публикацию цикла "Великие реформаторы".
Куда пошла конница Буденного // Голодомор в СССР: как обстояло дело за границами Украины В последние месяцы одним из самых острых политических вопросов на постсоветском пространстве стал вопрос украинского голодомора, имевшего место в 30-е гг.
С КЕМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ // Владимир Войнович // Советский режим был смешнее нынешнего Писатель Владимир ВОЙНОВИЧ рассуждает о грядущей смуте и об идейном родстве нынешней власти и советского руководства.
Пиар, кризис и бла-бла-бла Не то чтобы небольшая брошюра записок и выписок директора по связям с общественностью "Вымпелкома"-"Билайна" Михаила Умарова была совсем уж бессмысленным и бесполезным чтивом - отнюдь.
Хорошо воспитанный старый мальчик Создатели документальной ленты о Валентине Берестове, презентация которой прошла недавно в Фонтанном доме, назвали свое широкоформатное детище "Знаменитый Неизвестный".
С кем вы, мастера культуры? // Алексей Герман // Наш народ был изнасилован. И многим понравилось… Кинорежиссер Алексей ГЕРМАН в интервью "Делу" рассказал о том, каким ему видится нынешнее состояние российского кинематографа, какие идеи задают в нем тон и что представляет собой сегодня российская интеллигенция.
