Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Взгляд 19/6/2006

Шестидесятники .// Владимир ЛАКШИН // Человек литературы прошлого века

Михаил Золотоносов

Вышедший в 1967 году четвертый том передовой по тем временам "Краткой литературной энциклопедии" начинался статьей о Владимире Яковлевиче Лакшине (1933-1993). Даты смерти в статье, естественно, не стояло. Это было признание значительности того, что сделал 33-летний критик, главный критик "Нового мира" (НМ), один из его символов. Современникам он казался "вторым Белинским".

"Второй Белинский"

Литературная стратегия и критическая практика Лакшина были встречены левой (по тогдашней классификации) интеллигенцией с восторгом. Тексты активно противостояли нормативной критике, учившей писателей, как надо писать; стиль был внятный, изложение четкое и логичное, проблемы поднимались кардинальные, самые тогда актуальные. Лакшин предложил разновидность "социологизма", рассматривавшего литературу как правдивые свидетельства о социальной действительности, ранее неизвестной. Естественно, эта эстетика сформировалась на базе новой литературы жизненной правды, которая была для "Нового мира" главным концептом.

Это была традиция XIX века ("Отечественных записок"), к которой Лакшин закономерно примкнул. Впрочем, анализом содержательности формы, собственно "литературности" Лакшин не владел ни тогда, ни после, и это было совершенно закономерно для выпускника филфака МГУ 1955 года, который к тому же закончил там аспирантуру на кафедре русской литературы и три года в МГУ преподавал. Метод Лакшина — архаичный и добротный социологизм, восходящий к революционно-демократической традиции XIX века. Компаративизм, Александр Веселовский, Тынянов, поиск интертекстов, выявление структуры — все это ему неведомо, литературный текст ценен только в той мере, в какой он является "энциклопедией русской жизни".

Забавно читать сегодня его статью о "Мастере и Маргарите" — романе, перенасыщенном цитатами, изощренно интертекстуальном. Текст Лакшина кажется наивным школьным сочинением: "Писатель испытывал досаду и боль, встречая людей, которые, формально исповедуя верность общественному долгу, освободили себя от личной нравственности и живут, ни о чем не задумываясь" (НМ. 1968. №6. С. 309). Странно вспоминать, что 38 лет назад это — вкупе с другими наблюдениями того же стиля и рода — восхищало читателей и где-то даже потрясало. Мне было 14 лет, и мое тогдашнее восхищение неудивительно, но восхищались и читатели куда более искушенные.

Лакшин видится символом времени: моралист передовых взглядов, стремящийся под видом статьи о литературном произведении написать максимум разрешенной правды о жизни. Но все крайне аккуратно: охватить можно только ту часть правды, которую разрешили охватить писателю, произведение которого прошло сквозь "умственные плотины" сверхчуткой советской цензуры.

Для цензуры в статье об "Иване Денисовиче" Солженицына даны две ссылки на Хрущева — на первой и на последней страницах: они расставлены как обереги. На то, что цензуру не прошло, даются намеки. И в этом Лакшин — тоже символ времени: надо уметь добывать кислород из "ворованного воздуха", второй родной язык — эзопов.

"Куда, однако, исчез мастер ноябрьской ночью из своей квартирки? И почему он снова, зябко переминаясь в пальто с оборванными пуговицами, оказался в январе под окнами своего дома? Где провел он эти три долгие месяца?" (НМ. 1968. №6. С. 305). 1968-й — уже не 1964-й: "Пражская весна", борьба с диссидентами, слово "арест" уже табуировано, хотя всем понятно, о чем идет речь.

"Этот нигде не пропадет"

К 1970 году НМ был практически уничтожен, изгнали Твардовского, Лакшина тоже. Передавали, что Твардовский, когда судьба НМ уже определилась, сказал о Лакшине: "Этот нигде не пропадет".

Но литературно-критическая деятельность осталась в прошлом. Лакшин сразу занялся добротным скучным советским литературоведением — вернулся к А.Н. Островскому.

Еще 4 июня 1963 г. он сделал в дневнике запись: "Писал об Островском — предисловие для Гослитиздата — не без удовольствия, но с чувством хорошего знакомого, профессионально налаженного дела. И еще 20 таких предисловий могу написать. Но ведь и скучно, хочется другого…"
Другое, однако, уже запретили. В 1976 г. в издательстве "Искусство" вышла книга Лакшина об Островском, в 1982 г. ее выпустили вторым, дополненным, изданием, в том же 1982 г. Лакшин защитил докторскую диссертацию.

Книга об Островском компилятивна, не содержит ничего нового, это далекая от современной методологии скучно написанная биография. Однако Лакшин использовал и этот материал, чтобы написать правду — уже о самом себе. Подробно описаны цензурные неприятности Островского и дается двусмысленная характеристика шестидесятых — только не 1960-х, а 1860-х годов (известная и много раз обыгранная историческая рифма):
"Издалека, на расстоянии десятилетий, 60-е годы в России казались розовой эпохой реформ и надежд — особенность всякого дистанционного зрения… "Мы живем в удивительное время обновления и преобразований, — писал "Русский вестник" Каткова. — Ничего подобного не было до сих пор в нашей истории"… Но надо было жить в это "удивительное время" и быть русским драматургом, чтобы на себе испытать, как тебя попеременно опускают то в кипяток, то в ледяную воду: обольщают свободой, призывают надеяться и тут же отбрасывают к прежнему сознанию, что искусству — ничего нельзя".

Лакшин не разоружился, эзоповым языком он говорит о своей судьбе, вписывая сообщения о ней в текст биографии Островского. А параллельно с работой над Островским вступает в острую полемику с Солженицыным: в 1975 г. пишет для сам- и тамиздата статью "Солженицын, Твардовский и "Новый мир"". Это ответ на критику журнала и Твардовского в книге "Бодался теленок с дубом". Любопытно, что после того, как главы из "Теленка" появились в НМ в 1991 г., Лакшин предложил С. Залыгину, главному редактору НМ, напечатать и свой ответ Солженицыну. Но Залыгин отказал.

Фиктивный образ "Нового мира"

Статья Лакшина стоит того, чтобы изучить ее внимательно. Потому что тут содержатся одновременно и тактические уловки шестидесятников, выдававшиеся ими за символ веры, и то, как этот символ веры начинает изображаться в 1970-е годы, когда с шестидесятничеством уже было покончено.
Сюжет статьи — защита Твардовского от трех обвинений: в трусости, запойном пьянстве и гордыне. Солженицына Лакшин обвиняет во лжи и черной неблагодарности. Позиция же Солженицына — это позиция победителя: НМ разгромлен, иных уж нет, другие рассеяны, а Солженицын добился мировой славы. Его убеждения основаны на русском национализме, православии и монархизме, свой этатистский ретроидеал он прописывает жирно и с этой позиции обрушивается на НМ.

Лакшин, признавая пьянство Твардовского, отрицал трусость и гордыню. Идеологически же его позиция определена знаменитой статьей А.Н. Яковлева "Против антиисторизма" (Литературная газета. 1972. 15 ноября), в которой будущий "отец перестройки" обрушился на националистические и почвеннические взгляды представителей "русской партии". "Судя по идиллическим его (Солженицына — М.З.) понятиям о нашем дореволюционном прошлом, ему кажется, что у России одно будущее — ее прошедшее… Даже самодержавность и великодержавность имеет для него в себе нечто привлекательное… Да если б еще вернуться к православию на национальной основе".
И именно из логики, фундированной полемикой с самодержавно-православно-националистическим идеалом, смежным с ксенофобией и антисемитизмом, Лакшин выходит на защиту не столько даже революционно-демократического, сколько социалистического идеала, в который редакция НМ будто бы искренне верила: "Конечно, "Новому миру" было на чем сойтись с Солженицыным. Нам тоже не нравился казенно-бюрократический социализм, мы защищали человеческую правду против формальной, мы приходили в содрогание от ужасов сталинского лагеря и протестовали, где могли, против изощренных форм общественного лицемерия. Но мы верили в социализм как в благородную идею справедливости, в социализм с человеческим нутром, а не лицом только. Для нас неоспоримы были демократические права личности".

Так в острой полемике с реакционной православно-самодержавной утопией, уже опирающейся на деятельность "русской партии", угнездившейся даже в партийных и комсомольских органах, рождается фиктивный образ НМ как коллективного приверженца утопии коммунистической. Чего на самом деле не было. А была лишь тактическая уловка, родившаяся еще в борьбе со сталинизмом. Уловка заключалась в опоре на ценности русской революционной демократии или даже на мифического "хорошего Ленина", антитезы "плохого Сталина".
Этим же средством Лакшин воспользовался и в полемике с Солженицыным в 1975 г.: лучше уж коммунизм, чем монархизм & православие. Потом эту уловку приняли за реальную позицию и близоруко увидели в ней утопическую суть шестидесятничества.

Перестройка застала Лакшина популяризатором (на телевидении) биографии и творчества Чехова. Он вернулся к принудительно оборванным полемикам 1960-1970-х гг., попытался поставить на место Солженицына (уже превратившегося в полупародийного мессию и в ядро, вокруг которого концентрировались все мракобесы), успел опубликовать прозу, перепечатать старые статьи и умер в 60 лет.
Шел девяносто третий год, было столько событий, смерть осталась незамеченной, потому что эпоха, символом которой Лакшин был, умерла задолго до него.

Назад Назад Наверх Наверх

 

Догорает ли эпоха?
"Кризис наступил, однако это лишь начало.
Подробнее 

Модель села на мель
Почему-то уверен, что в недалеком будущем люди станут делить время на новые отрезки "до" и "после".
Подробнее 

Растворившаяся команда // 1991-2008: судьбы российских реформаторов
В прошлом номере мы завершили статьей о Егоре Гайдаре публикацию цикла "Великие реформаторы".
Подробнее 

Куда пошла конница Буденного // Голодомор в СССР: как обстояло дело за границами Украины
В последние месяцы одним из самых острых политических вопросов на постсоветском пространстве стал вопрос украинского голодомора, имевшего место в 30-е гг.
Подробнее 

С КЕМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ // Владимир Войнович // Советский режим был смешнее нынешнего
Писатель Владимир ВОЙНОВИЧ рассуждает о грядущей смуте и об идейном родстве нынешней власти и советского руководства.
Подробнее 

Некромент, или Смертельное танго
Пять сюжетов, от $ 2 за штуку.
Подробнее 

Пиар, кризис и бла-бла-бла
Не то чтобы небольшая брошюра записок и выписок директора по связям с общественностью "Вымпелкома"-"Билайна" Михаила Умарова была совсем уж бессмысленным и бесполезным чтивом - отнюдь.
Подробнее 

"Это было летом"
В галерее IFA под патронажем Санкт-Петербургского творческого союза художников прошла выставка "Это было летом".
Подробнее 

Хорошо воспитанный старый мальчик
Создатели документальной ленты о Валентине Берестове, презентация которой прошла недавно в Фонтанном доме, назвали свое широкоформатное детище "Знаменитый Неизвестный".
Подробнее 

Письма из Германии // Константа
Есть такая поговорка: "Господь и леса не сравнял".
Подробнее 

С кем вы, мастера культуры? // Алексей Герман // Наш народ был изнасилован. И многим понравилось…
Кинорежиссер Алексей ГЕРМАН в интервью "Делу" рассказал о том, каким ему видится нынешнее состояние российского кинематографа, какие идеи задают в нем тон и что представляет собой сегодня российская интеллигенция.
Подробнее 

Никита Белых // Россия не доверяет демократам
Агония новейшей российской оппозиции, похоже, близка к финалу.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru