Далекое-близкое	29/5/2006

Генералом не стал. И не жалею

Екатерина СЕМЫКИНА

Все меньше остается тех, кто имеет моральное право судить историю XX столетия "от первого лица". Тех, кто прошел сквозь главные события этого идейно-кровавого века и кто может сегодня взглянуть на прошлое целых стран и народов как на свою собственную жизнь — спокойно и мудро, а если и пристрастно, то лишь самую малость.

Полковник в отставке Юрий Басистов провоевал несколько десятилетий подряд. Сперва на фронтах Второй мировой, затем на передовой "холодной войны" — в Группе советских войск в Германии.
Юрий Васильевич опубликовал более 100 работ по новейшей истории (в том числе несколько книг). В настоящее время совместно с профессором Галиной Ежовой готовит к печати книгу об истории национального комитета "Свободная Германия", в которой будет рассказано и о "ленинградских корнях" ряда известных членов этого комитета.

Память о войне должна быть дискуссионной

— Вот Вы говорите с человеком, который прошел войну, как говорят, от звонка до звонка. Я был, в основном, здесь, на Ленинградском фронте. Был ранен: легко; потом — тяжело. Я видел войну во всех ее проявлениях. И нужно очень хорошо понимать, насколько это жестокая и кровавая вещь и что люди на войне ангелами не становятся — никакой человек не становится на войне лучше. Память о войне складывается не из праздничных, а из очень тяжелых, зачастую и сомнительных, с точки зрения морали, воспоминаний.
По многим вопросам, связанным с войной, сегодня необходимы не столь торжественно-показные празднества раз в году, а серьезные дискуссии. Как можно, например, оставить закрытыми и не до конца расшифрованными хотя бы такие темы, как вопрос о цене победы, которую мы заплатили, и о причинах, которые вынудили нас заплатить такую страшную цену? Почему нынешние и последующие поколения не должны знать правду, которая не умаляет значения победы, а делает ее, если хотите, более выпуклой, значимой?

Именно из-за отсутствия широкой дискуссии на эти важные темы происходят сегодня негативные социальные явления. Так, к очередному юбилею Победы поднялась вновь мутная волна сталинизма. И вновь многие забыли (или намеренно не вспоминают), что преступлениям, просчетам, ошибкам Сталина мы обязаны тем, что попали в невыносимо тяжелую обстановку в 1941 году, когда оказались на грани страшного поражения…

— Знаете, до войны, будучи совсем молодым человеком, я, конечно, не понимал до конца того, сколь сильна эта концепция вождизма, не понимал, что вождизм и связанная с ним мифология — беда для общества. Мне казалось, что это неизбежно. Но у меня уже тогда возникали вопросы: а почему один человек является отцом для всех и вся: и для пионеров, и для пожарников, и для спортсменов? И он и великий, и мудрый? Да, уже тогда у меня возникли сомнения в том, что один человек может властвовать над огромной страной, над целым народом. Это мое "крамольное" мнение, конечно, усугубилось во время войны. Но знаете, во время войны — и это очень характерно — культ Сталина, особенно до завершающего периода войны, ослабел, официальная пропаганда заметно умерила свой пыл. И сказать, что мы на фронте чувствовали давление вождизма… Нет, на фронте этого не было.

Война — особенно в 1941 году — шла далеко не так, как хотелось, и заниматься славословием Сталина даже официальная пропаганда не решалась, понимая, что могут возникнуть ненужные для нее вопросы.
Так вот, моя главная мысль: правда о войне не может принизить значение победы, и поэтому, когда я слышу стоны: "Не черните историю Великой Отечественной!", я сразу угадываю стремление утаить правду о войне.

В последнее время в России поднял голову национал-патриотизм. И для людей, которые исповедуют подобные взгляды, война, Победа и личность Сталина — это опора для утверждения, как они думают, величия, самобытности и силы России. Засилье псевдоисторической литературы, связанной с войной и с фигурой Сталина, — безусловно, проявление сегодняшней "национальной идеи". В молодые головы заносится зараза националистического подхода к истории. Это очень опасно. В частности, из-за того бытового уличного нацизма, который сегодня присутствует в России. Нацизм всегда окрашен в лжепатриотические тона и от начала и до конца основан на лжеистории.

Мы тоже стремились манипулировать

— Я попал сперва в органы радиоразведки, которая занималась перехватом радиосетей противника. В памяти сохранился мой поход на вышку Исаакиевского собора: декабрь 1941 года, дикий холод. Голодные, с тяжелой аппаратурой, мы вместе с еще одним товарищем поднимались по ступенькам Исаакия на самый верх, в этот стеклянный колпак. Немцы усиленно бомбили город, и мы должны были на наших приемниках УКВ осуществить перехват немецких авиационных сетей, переговоры немецких самолетов, бомбивших Ленинград. Я помню позывные этих сетей: "Антон — айнц унд антон — цвай!", и переговоры летчиков открытым текстом между собой. Мы видели с высоты Исаакия разрывы бомб. Сумели зафиксировать характер работы немецких авиационных радиосетей и передать эти данные нашей ПВО.

С весны 1942 года я попал в "аппарат седьмых отделов", которые официально назывались: "по политической работе среди войск противника". Вот в этом качестве мне и пришлось провести всю войну. Обращался я, как и мои товарищи по этой работе, к солдатам вермахта. Это была продуманная система идеологического и психологического воздействия на противника.
В первый период психологической войны мы работали с войсками, стоящими на южном обводе вокруг Ленинграда. Мы им говорили: "Смотрите, взять Ленинград с ходу вам не удалось. Прошла тяжелая зима, и вы познали, что такое русская зима в окопах под Ленинградом…" И добавляли с мрачным юмором: "А говорят, в Германии объявлен сбор стульев. Там говорят: мол, "наши бедные солдаты под Ленинградом стоят уже столько месяцев, что пора им, наконец, и присесть"". Еще мы говорили: "Война ваша несправедлива! Вы осуществляете планы порабощения нашей великой страны — первой в мире страны социализма!" И вот тут, на первом этапе войны, мы упирали на "классовые моменты". Мы говорили: "Немецкие рабочие и крестьяне! Ну где же ваша классовая совесть?! Против кого вы подняли оружие?!"

— Постепенно все мы убедились, включая и московский центр, руководивший нашей работой, что все это неэффективно. Было ясно, что за короткие годы нацистского господства немецкое общество оказалось невосприимчиво к "классовым воззваниям".
И мы перешли на жесткий тон: "Ход войны показывает, что вы терпите одно поражение за другим, несете большие потери. В это время ваши дома находятся под градом английских и американских бомб. Перспектив этой войны для вас нет, вы неизбежно потерпите поражение. Но у вас есть выход — сдаться в плен. Вам гарантируются хорошее обхождение, нормальное питание, медицинская помощь и возвращение после войны домой или в любую страну по вашему выбору".

СССР не подписывал Женевскую конвенцию о военнопленных. Тем не менее, ее главные направления в нашей пропаганде по существу отражались. Другое дело, что выполнялись они не совсем точно. После войны мы далеко не сразу отправили пленных домой, большинство из них все-таки просидели у нас в плену до 1949 года.
Никакой преднамеренной политики по отношению к военнопленным в плане их подавления и тем более уничтожения у нас не было: я много бывал в лагерях военнопленных, знаю обстоятельства жизни там. Но тяжелые условия работы, недостаточное питание, болезни способствовали тому, что около 1 млн. военнопленных немцев погибли у нас в лагерях…

Большой проблемой было и "перевоспитание военнопленных" — людей другой национальности, вчерашних врагов. В лагерях мы активно занимались их воспитанием в интернационалистском духе, рассказывали им о нашей истории (и, конечно, о кратком курсе истории ВКП /б/). Большое внимание уделялось разоблачению "гитлеровской клики". И должен сказать, что это не оставалось без последствий. Конечно, я не говорю, что нам удалось обратить всех немцев, которые были у нас в плену, в лоно марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, но определенный процесс изменения сознания вчерашних солдат вермахта шел. Немало немцев в советском плену стали отходить от нацизма — в силу его поражения и видя, что он принес их народу. Это несомненный факт.
Ведь не случайно в ГДР в правительственном аппарате, в армии, в полиции было очень много бывших военнопленных, которые вернулись на родину антифашистами из антифашистских школ, из движения национального комитета "Свободная Германия". Со многими из этих людей я был знаком и ценил их дружеские отношения.

Был, например, такой случай. В конце 1942 года под Сталинградом был сбит немецкий истребитель. Пилот-немец благополучно приземлился. Когда его взяли в плен и привели в штаб и записали его воинское звание (старший лейтенант), его спросили: "Ваша фамилия?", он сказал: "Айнзидель". Потом, поколебавшись, добавил: "Граф фон Айнзидель". И еще поколебавшись, сказал: "Я правнук Бисмарка".
Это был, действительно, правнук Отто фон Бисмарка, его мать графиня фон Айнзидель была внучкой Бисмарка. В плену молодой граф Генрих фон Айнзидель заинтересовался антифашистской деятельностью, и когда в июле 1943 года был создан национальный комитет "Свободная Германия", он стал одним из его учредителей. Надо сказать, что после войны, когда многие пленные вернулись, графиня фон Айнзидель написала Сталину письмо с просьбой вернуть сына-антифашиста на родину, напомнив, что ее дед — "железный канцлер" Бисмарк — всегда выступал за дружбу с Россией. Сталин на это письмо не ответил…

Такого персонажа, как правнук Бисмарка, хотели еще подзадержать: мало ли — пригодится. Но потом он все же вернулся в Германию.
Познакомились мы с ним в 1995 году в Берлине на форуме в честь годовщины Победы. И когда подошла его очередь выступать, то кто-то в зале крикнул: "Вы патриот или предатель, херр граф?" Айнзидель заявил, что он был патриотом, ибо защищал Германию от зла нацизма. Кстати, сейчас он депутат Бундестага.

— До самого конца войны число перебежчиков было очень незначительно. Надо признать, что кардинально воздействовать на настроения основной массы вермахта нашей пропаганде не удалось. Большая часть его солдат и офицеров до Берлинской операции включительно была достаточно дисциплинированна и продолжала выполнять приказы своего командования. Прямая сдача в плен появилась лишь в конце войны. В том числе и у нас на Ленинградском фронте — в Курляндии.

— Кардинально изменить ситуацию было очень трудно. Это была ожесточенная война. Немцы представляли, как к ним относится советская сторона, знали, что у нее есть основания для мести (это в полной мере сказалось, когда мы попали на территорию Германии). Поэтому страх перед пленом был чрезвычайно высок. С другой стороны, сыграли роль и такие особенности немецкой нации, как верноподданничество, исполнительность, дисциплинированность. И все же влияние нашей пропаганды давало эффект. Когда немцы попадали в тяжелые условия, они все же предпочитали не пустить себе пулю в лоб, а сдаться в плен. Отсюда и два с лишним миллиона пленных.

— Я написал книгу "Особый театр военных действий". В самом слове "пропаганда", согласитесь, уже заложена доля лукавства, хитрости и стремления к манипуляции. Конечно, мы тоже стремились манипулировать сознанием немцев…
На войне, говорят, все средства хороши. Но мы все же исходили из того, что воздействие пропаганды сильно тогда, когда она в своей основе правдива. И когда мы говорили о нацистской верхушке, о виновности Гитлера в развязывании войны, всё это было правдой. Но вот методы. Методы у нас были разные…

Пропаганда, по классификации специалистов, бывает белой, серой и черной. Мы использовали все виды. Белая пропаганда носит информационный характер, серая — когда сообщается что-то, а источник не указывается, что рождает сомнения. Ну а черная пропаганда — это открытая манипуляция с помощью использования домыслов и вымыслов. На Ленинградском фронте было несколько листовок, сделанных в Театре комедии, ныне носящем имя Акимова. Вот, скажем, листовка, где на фоне объявлений о погибших на фронте немецких солдатах (эти объявления всю войну печатали в немецких газетах) стоит немецкая женщина с младенцем на руках и еще одним маленьким ребенком, прижимающимся к ее коленям, а надпись на листовке гласит: "Вместо свободы и хлеба Гитлер приносит нам смерть". Немецкая женщина на листовке — это на самом деле народная артистка СССР Лидия Сухаревская.
Есть другая листовка: Гитлер и Геринг сидят в обществе двух дам за хорошо накрытым столом. Откуда у нашей пропаганды взялась такая фотография? Все там же — в Театре комедии. Сценка — фотомонтаж 1941 года с артистами этого театра. Смысл листовки: дескать, смотри, немецкий солдат — ты тут погибаешь на фронте, а вон как живут твои руководители. Эти листовки я подарил музею театра.

Говорят, на войне оружием было и распространение слухов… Но не всегда удачно. Вот листовка, о которой Вы спрашивали, называется: "Немецкий солдат, гитлеровская банда превратила Германию в публичный дом!" Листовка представляла собой некую "поцелуйную карточку" какого-то эсэсовца Зигфрида, который имеет право посетить "случной пункт", осуществить "первое знакомство", "первый поцелуй", "второй поцелуй" и т.д. Чушь, в общем. Разбросали мы эти листовки — немцев развлекли, им очень понравилось забавное чтиво. Они смеялись, но, конечно, не верили.

— Как Вам сказать. Мы были уверены в своей главной цели, сомневались лишь в методах. От каких-то методов отказывались.
Знаете, на Ленинградском фронте с вопросами ведения работы среди войск противника было особенно сложно, потому что противник перед нами был многонациональный. На севере стояли финны — для них был нужен особый подход, особая аргументация. На юге в составе немецкой 16-й армии была испанская "Голубая дивизия", был и норвежский, и голландский легионы. В немецких частях было много австрийцев, словаков. И на каждый из этих контингентов нужно было выработать свои убедительные доводы. Я думаю, что универсальным подходом к этим ненемецким контингентам были слова: "Это не ваша война!"

— Наиболее "пленноспособными" и подверженными нашей пропаганде были испанцы. Мы писали им: "Испанец — это гордое слово, испанец — это человек чести! А вы, как бандиты, вторглись в наш дом… Вы что, забыли, как помогала Советская Россия Испании и что испанские дети до сих пор еще живут в нашей стране?" Это действовало на испанцев, среди них были перебежчики.
С испанцами были и курьезные вещи. Когда в 1941 году "Голубая дивизия" попала на Ленинградский фронт с Волховского фронта, специалистов-испанистов в нашем 7-м отделе еще не было. Написали листовку — нужно ее перевести на испанский. Пошли в Университет, и там один знаменитый профессор-испанист с готовностью перевел листовку. Ее отпечатали и затем распространили над позициями "Голубой дивизии". Первых же пленных спрашивали: "Ну как вам листовка?". "О, здорово! — отвечали испанцы. — Знаете, в офицерском клубе ее читали вслух и восторгались — на таком языке только Сервантес писал!"
Ленинградская полиграфическая база, ленинградские интеллектуальные и технические возможности, Театр комедии, Ленфильм, прекрасные типографии — всё это позволяло разнообразить нашу пропаганду. У нас были агитминометы, изготовленные на Кировском заводе, с помощью которых можно было забросить на немецкий передний край до полусотни листовок. Были и штатные агитационные снаряды к 122-мм гаубице, но их было мало. Использовались воздушные баллоны, с помощью которых листовки ветром относились на вражескую сторону. Через маленькие окопные звукостанции и звукостанции на автомашинах разного формата велась устная пропаганда.
Была и самолетная установка. В 1943 году я летал на самолете, оснащенном звукостанцией. Каждую ночь мы по 2-3 раза облетали немецкие позиции на юге Ленинградского фронта, успевая при выключенном моторе за 1-1,5 минуты кратко передавать информацию. Немцев это удивляло. Иногда пленных потом спрашивали: "Слышали?", отвечали: "Да-да! Воздушный Геббельс передал".

Над нами довлел унизительный страх

— Нет, не разочарован. У меня была интересная жизнь в армии. Генералом я, правда, не стал, хотя дважды предлагали. Но это было связано с переездом в Москву, с тем, что нужно было покинуть Ленинград… И я об этом не жалею.
В 1946 году в Германии, когда я начал работать в советской военной администрации, для меня открылись новые горизонты. Я узнал, что есть разные политические силы, в том числе левые, которые исповедуют социалистические взгляды, но, как я тогда уже понял, в отличие от КПСС, с "человеческим лицом". Служил я за свою жизнь и на Дальнем Востоке (в период корейской войны), и в Забайкалье, и в Ташкенте. Была интересная жизнь.

— Пожалуй, нет. Некоторые из них продолжали оставаться простыми открытыми людьми. Таков, между прочим, были Эйзенхауэр и первый президент ГДР Вильгельм Пик. Налет военного вождизма, безапелляционности был, безусловно, у нашего маршала Победы Жукова. Однажды я встречался с Брежневым, он на меня произвел впечатление рядового, даже, скажем, обычного человека, без всякого фанфаронства.

— Мне приходилось встречаться с "западными союзниками", бывать в американской, английской, французской военных миссиях на территории ГДР, сопровождать главкомов ГСВГ в их протокольных поездках к западным коллегам. Мне кажется, что военные люди разных стран легче находят общий язык, чем гражданские люди, — может быть, они и во время "холодной войны" лучше представляли себе последствия военного столкновения, лучше понимали, какова современная война и почему нельзя ее допустить.
Я понимал недопустимость постоянного противостояния, вызванного прежде всего идеологическими концепциями и взглядами. Эти проявления ксенофобии, национализма, антизападничества — они, как и во времена "холодной войны", ничего хорошего не несут. У нас всегда боялись "западного окружения", не доверяли нашим людям — это и сегодня еще не изжито. Было унизительно, когда мы, находясь в западных миссиях, опасались остаться с глазу на глаз с западным офицером: неизвестно, чем бы это обернулось, если бы это заметили соответствующие лица. Действительно, над нами довлели унизительный страх, нелепая секретность.

— Я знал, что из состава наших спецслужб были перебежчики на Запад. И я мог бы посадить в машину жену и дочь и тоже уехать в Западный Берлин, куда у меня был пропуск. Мысли о "сладкой свободе" не меняли для меня главного: уход на Запад в моих глазах был бы дезертирством и предательством. Этот путь для меня исключен.

— Нет, не жалею. Я люблю свою страну и считаю себя ее недекларативным патриотом. Мне далеко не все нравится в нашей жизни, но я счастлив, что живу в свободной стране, где никто не ограничивает моих прав. Хотя в переходный период, в котором находится Россия, неизбежна склонность власти к авторитаризму, являющаяся, безусловно, пережитком советского мышления...

— Дело, наверное, не в пережитках. Подарки к такому празднику старики любят получать. Вот мне было приятно получить к 60-летию Победы небольшой радиоприемник — подарок В.И. Матвиенко. Но не будем смешивать такие знаки внимания с заботой о людях, прошедших войну. Вот тут власти действительно нужно решать многочисленные проблемы.

Назад

Наверх