А не был ли Довлатов крохобором? Конечно. Он брал крох, крошек, крошечных людей и поднимал, возвеличивал их до уровня своих персонажей.
Ко мне в гости приехали из Нью-Йорка Елена и Катя Довлатовы, наследницы писателя, которого сегодня знают во всем мире.
Посмертные дружбы
— Множество литераторов сделало и продолжает делать себе литературное имя на "знакомстве" с Довлатовым. Модное слово "Довлатов" все чаще выносится в заголовки книг, обеспечивая продажи. Недавно достаточно известный сочинитель и телеведущий Виктор Ерофеев развязно уверял, что выпивал на вашей нью-йоркской кухне с Довлатовым.
Елена Довлатова. Я чрезвычайно удивлена этим, потому что Виктор Ерофеев один раз в жизни действительно был у нас в Нью-Йорке, но всего лишь брал у Сережи интервью для "Огонька". Тогда он произвел приятное впечатление интеллигентного человека.
Катя Довлатова. В то время модно было быть интеллигентным, сегодня модно быть пошляком. В литературе есть неизбежная иерархия, а в посиделках ее можно размыть.
— А как вы относитесь к книгам-воспоминаниям? Труд Аси Пекуровской "Когда случалось петь С.Д. и мне" исполнен такого наукообразия, что кажется, будто перед тобой диссертация на неизвестную тему.
Елена Довлатова. Это просто злая и глупая книга. Зачем нужно было тратить время на получение двух высших образований, если она всего лишь хотела сообщить человечеству, что у нее есть дочь от Довлатова, а дочери сообщить, что у нее есть отец-негодяй? До самой смерти Сережи Ася скрывала от дочери факт его отцовства, открыла тайну после похорон; все это отдает дурновкусием. Разбирая творчество Довлатова, она настаивает на том, что в его произведениях есть отступления от жизненной правды. Как будто художественное произведение претендует на роль документа! А главная задача книги — показать, насколько Ася Пекуровская ярче и талантливее Сергея Довлатова, завоевавшего незаслуженную популярность.
— Что вы скажете о книге "Довлатов — добрый мой приятель" Людмилы Штерн? Из книги явствует, что Довлатов не мог ни писать, ни жить без Людмилы Штерн.
Елена Довлатова. Понимаете, люди до сих пор не могут опомниться от того, что жили рядом с человеком значительным, выдающимся. Сережа держался довольно скромно, не имел официального признания. Сначала пытались принизить его талант, теперь, когда к нему пришла огромная известность, пытаются принизить его человеческие качества. Любыми средствами низвергнуть, развенчать кумира.
Путь наверх и жизнь наверху
— Катя, ты, конечно же, читала отца на английском. Что привлекает в нем американцев?
Катя Довлатова. Юмор, лаконичность, отсутствие нравоучений, нет предложений на две страницы, с которыми ассоциируются русские авторы. Легкость, ирония. Но при этом не нужно забывать, что американцы не очень любят переводную литературу: настоящей популярности, как в России, у Довлатова здесь нет. Конечно, восемь рассказов, опубликованных в "Нью-Йоркере", доказывают его признание, но, скорее, это признание критики и американской интеллигенции. В Америке и Бродского знают не все.
— Был ли он так же требователен к своему слову, своей речи в быту, как в литературе?
Елена Довлатова. В реальной жизни его речь была абсолютна равна стилистике, в которой писались его произведения. Даже в мелочах.
— Он обязывал домочадцев к такой же речевой тщательности?
Елена Довлатова. Несомненно. При нем нельзя было сказать "на фиг", "соплей перешибу", он морщился от слова "ноздри" — слово казалось ему неприятным.
Катя Довлатова. В детстве я сопротивлялась многим папиным наставлениям, а теперь сама к ним пришла. Папа требовал, чтобы я не вставляла в русскую речь английские слова. Он считал это дурным вкусом и небрежностью. Сейчас я раздражаюсь, когда приходится разговаривать с людьми, скачущими с одного языка на другой. Кажется, что они не знают ни одного. Получается, что папа был совершенно прав. У меня, как и у него, есть слова, которые раздражают меня своим звучанием, — правда, в английском языке, который мне все-таки ближе. Например, "moist".
— Его что-то по-настоящему интересовало, помимо литературы?
Катя Довлатова. Джаз. Прокофьев и Шостакович. Вообще он был очень музыкален. Приобрел балалайку и пытался заставить ее играть как банджо. Подыгрывал бабушке, Норе Сергеевне, на гитаре. Она прекрасно играла на рояле, хотя не знала ни одной ноты. Считала, что человеку, у которого отсутствует музыкальный слух, доверять нельзя. Еще папу интересовало американское кино. У него были любимые актеры, и он порой сцеплялся с бабушкой из-за разницы вкусов.
— Он читал вам свои вещи, обижался на замечания?
Елена Довлатова. Обижался, но всегда прислушивался, что-то исправлял. Иногда читал вслух куски, чтобы самому услышать, как они звучат, "оживают" ли герои.
Катя Довлатова. Папа давал мне читать переводы. Спрашивал мое мнение. Несколько английских заглавий мы придумали вместе. Мне было шестнадцать лет, когда на английском вышел "Компромисс"; мы с подругой, читая, смеялись до слез, но я об этом папе не сказала. Мы не обменивались комплиментами, не принято было. Как-то он отметил, что я неплохо рисую (мне уже было за двадцать). Я ничего не ответила, хотя для меня это много значило, так как я всегда считала, что папа прекрасно рисует. Он был талантлив во многих вещах.
— Любил ли он что-нибудь, совершенно не касающееся искусства?
Катя Довлатова. Я с ним ходила на рыбалку. Но его влекла не ловля рыбы, а атрибутика. Ведь на рыбалку нужно рано вставать, сидеть тихо, спокойно, следовать рыболовным правилам. Все это создавало порядок, то есть то, к чему он стремился в своей довольно беспокойной жизни.
Елена Довлатова. Он любил наш загородный дом. Хотя это был, скорее, полусгнивший вагон. В крохотной комнатке, где стояла неработавшая стиральная машина, он создал себе тихий угол, который мы прозвали кабинетом, повесил на стенах всякие "штучки". Даже повесил копию дружеского шаржа, на котором его изобразил Бродский.
Катя Довлатова. Папа был очень тронут этим рисунком, но рисовал он лучше Бродского и даже для большего сходства чуть подправил шарж. Хотя где-то утверждал, что лучше сделать пластическую операцию, чтобы быть похожим на рисунок, чем исправлять Бродского. Вообще он любил украшать свое рабочее место всякими дорогими ему мелочами. В нью-йоркской квартире над столом у папы висел огромный портрет Лены, которую он сам снимал и потом увеличил снимок. Фотография молодой Норы, еще одна ее фотография с любимой собакой Глашей, шутливая картинка с названием "Рой медведев", иллюстрация к русскому "Плейбою" — голые матрешки женского и мужского полов, шарж на Гришу Поляка, карикатура на Ленина и завещание в желтом конверте, которое было повешено за два года до смерти.
— Как страшно сидеть под завещанием…
Катя Довлатова. Это входило в суть его жизни — борьба с хаосом. Он составлял письменные планы на каждый день. Вычеркивал сделанное и переносил неосуществленное на следующий день. Джаз, в конце концов, — тоже организация хаоса. Меня он заставлял коллекционировать в детстве марки. Потому что существовала определенная процедура: мыть руки, брать марки только пинцетом, аккуратно помещать их в альбомы…
Елена Довлатова. Он старался все расписать по минутам. Вставал в шесть утра, пока все спали, копошился за своим рабочим столом, выходил гулять с собакой. Никогда не раскидывал вещи. На столе был идеальный порядок, зато в ящиках стола было множество беспорядочных мелочей. То есть повсюду были следы именно борьбы с этим хаосом.
Медаль за терпение
— Требовал ли он от домочадцев, чтобы они всегда были в хорошем настроении?
Елена Довлатова. Его радовало то, что я всегда просыпалась с улыбкой.
Катя Довлатова. Папа говорил, что Лене нужно выдать медаль за то, что она нас терпит…
— Довлатов был столь четок во всех делах, что нелепо выглядят притязания тех, кто хочет занять в его судьбе место большее, чем определил он сам.
Елена Довлатова. Вы абсолютно правы. Чаще всего это путаница, которую в погоне за сенсацией создают журналисты. Таллиннские, питерские, американские жены... Смешно и нелепо. Ведь читатели Довлатова уже давно знают, что его книги — не биография в чистом виде, а художественные произведения, чистая литература. Что же касается юридических аспектов, то они определены завещанием, которое оставил Сергей и в рамках которого мы действуем.
Катя Довлатова. Я знала, что у папы был еще один ребенок, но я росла с очень четким ощущением семьи, которая включала маму, папу, бабушку и собаку Глашу. Потом родился мой брат Коля. Не мне осуждать отца (он имел право на любой образ жизни), но те публикации, которые появляются в Интернете, и некоторые мемуары, которые выворачивают наизнанку его личную жизнь, оскорбляют мою маму. Во мне они вызывают брезгливость и отвращение. Все происходит по простой и понятной схеме: оскорбленное самолюбие, несостоявшаяся жизнь, злоба. Я отношусь к этим людям с жалостью и стараюсь их не замечать.
— Мне кажется, Сергей был очень строг к самому себе и страдал от постоянного чувства вины.
Елена Довлатова. Он был вспыльчив и мог очень обидеть, но потом страшно мучился.
Катя Довлатова. Лена иной раз замолкала и, обидевшись, просто не отвечала ему. Папа очень мучился. Дожидаясь прощения, подкидывал подарочки и в самых неожиданных местах оставлял записки примерно такого содержания: "Ну, хорошо, я больше на вас не сержусь"…
— Стал ли он в Америке буржуазным? Полюбил ли комфорт?
Елена Довлатова. Мы жили в трех комнатах сначала вчетвером, потом нас стало пятеро, не считая собаки. Книги, пишущая машинка. Разные мелочи на письменном столе. В Америке он смог покупать себе одежду по размеру.
К комфорту относилась возможность не печатать под копирку: можно было делать сколько угодно копий почти на каждом углу — в аптеке, банке, даже в хозяйственном магазине. То есть само отсутствие тех бытовых сложностей, которые были в прежней жизни на каждом шагу, уже можно считать комфортом.
Нет, не думаю, что его можно было назвать буржуазным. Он любил искать подарки, смешные безделушки. Как-то к нам в гости приехал поэт Миша Еремин. На костылях. Сережа нашел для него на барахолке украшение — крошечные серебряные костылики…
В последний день жизни при нем был портфель, в котором лежала масса смешных сувениров, приготовленных для подарков…
— Он все хотел привести в порядок. Не думал ли он о том, как будут выглядеть воспоминания о нем?
Катя Довлатова. Он никогда этого вслух не произносил. Думаю, его не очень бы обрадовало то, что о нем пишут. Одно знаю наверняка. Он болезненно реагировал на любые опечатки в своих книгах, боялся, что будут изданы старые варианты текстов. Поэтому оставил по два экземпляра своих книг в ящике письменного стола на случай, если его будут издавать на родине.
— Собираетесь ли вы что-то публиковать из наследия?
Катя Довлатова. Планируем издать журналистику из "Нового американца". Я хочу, чтобы Лена и еще несколько человек, работавших там с папой, написали предисловие. Мне кажется, папа был воистину счастлив в этой газете. И сам говорил о том, что она была его детищем. Ему нравилось работать с друзьями. Нравилось настолько, что он долгое время служил без зарплаты. Период "Нового американца" был лучшим в его жизни. Да и вообще в Америке он часто был счастлив и доволен, не мечтал о возвращении. Если бы он был жив, то вряд ли бы вернулся, приезжал бы в Россию по делам, но не больше.
— Как вы отнеслись к открытию мемориальной доски в Таллинне?
Елена Довлатова. Замечательно, что она есть. Тем более что в этом городе он прожил всего два с половиной года. И грустно, что в Питере что-то не получается с установкой такой же доски на доме, в котором он прожил почти всю свою жизнь.
За зубцами Кремля теряется чувство реальности На дверях кабинета Сергея Цыпляева уже шесть лет нет таблички "Полномочный представитель Президента Российской Федерации".
Последняя надежда обкома "Всё начиналось с выступления рабочего Тихомирова, члена ЦК КПСС, эдакого классического послушного и исполнительного псевдопередовика.
Двести лет "гурьевской каши" трудный путь российского Минфина У первого главы этого ведомства Алексея Ивановича Васильева Минфин был просто "лавочкой".
