Как-то раз в 2002 г. социологи ФОМа пытались на фокус-группе выяснить, почему людям так нравится Владимир Путин. Одна из участниц обсуждения отметила, что при Горбачеве постоянно были проблемы с дефицитом, тогда как теперь все можно свободно купить. "Но и два года назад было свободно, — удивился модератор дискуссии, — при чем тут Путин?" Последовавший на это ответ был полностью выдержан в духе "женской логики": "Нет, ну, Ельцина я органически не переношу, поэтому о нем говорить даже вообще…"
Целая эпоха жизни страны вылетела из сознания этой российской гражданки просто потому, что ей не нравился старый президент. Более того, личные симпатии и антипатии определили весьма своеобразный взгляд на эпоху иную. Причем не только у данной женщины, а у широких масс, год из года обеспечивающих Путину высокий рейтинг — вне зависимости от того, каковы реальные достижения данного политика. Мы любим нового президента не потому, что он добился серьезных успехов. Напротив, мы считаем, будто он добился этих успехов, потому что просто любим его. Любим всей душой — в отличие от предшественника, которого также всей душой ненавидели. И из-за этой ненависти не признавали за ним никаких достижений.
Плач стоит по всей Руси великой
Об иррациональности российского мышления можно складывать легенды. "Женская логика", путающая причины со следствиями, оказывается вполне характерной и для мужчин. С одинаковой небрежностью люди любого пола, возраста, рода занятий рассуждают как о серьезных политических процессах, так и о незначительных бытовых пустячках. А потому мнения, формирующиеся на основе бесед с людьми и социологических опросов, оказываются весьма обманчивыми.
В брежневском Союзе существовало практически всеобщее недовольство системой. Зафиксировать это вплоть до начала перестройки было трудно по причине царящих всюду страха и замкнутости, но с приходом Горбачева кухонные разговоры перекинулись в очереди, на партсобрания, митинги и даже в средства массовой информации. Выяснилось, что перемен в той или иной мере желают все — от скромных уборщиц до высокопоставленных номенклатурщиков. Вопрос лишь — каких перемен?
Определить характер общественного мнения было трудновато. Причем отнюдь не по причине отсталости социологии. Скорее, по причине отсутствия мнения как такового. Сомнение было. Мнительность имелась. А вот мнение… Увы.
Сколько раз автору этих строк доводилось наблюдать, как интеллигентные дамы "поднимали хай" почище базарных баб, лишь только речь заходила о болевых точках советской экономики! В равной мере это касалось вузовских семинаров, на которых я общался с 20-летними студентками, и бесед за чашкой чая, распивавшегося в обществе женщин, годящихся по возрасту мне в матери. Попытки перевести разговор в созидательное русло разбивались, как правило, о стремление аудитории ограничиться выражением эмоций. Причем дело было, скорее, не столько в отсутствии знаний, сколько в отсутствии мысли и отсутствии желания рассуждать рационально.
По молодости лет я кипятился, стремился объяснить и убедить, но весьма часто мои намерения разбивались о скуку, быстро охватывающую людей при переходе от проблемы: "Кто виноват?" — к вопросу: "Что делать?" Впрочем, столь же часто аудитория выслушивала аргументы лектора с интересом, хотя интерес этот относился, скорее, к необычному по тем временам "экономико-политическому шоу", нежели к характеру излагаемых "шоуменом" положений.
А вот случай, который я наблюдал со стороны. Как-то раз, году так в 1988-1989-м, известный в Ленинграде организатор демократического процесса Петр Филиппов собрал митинг с намерением просветить народ на предмет хозяйственных реформ. Один из лучших экономистов города Михаил Дмитриев четко, квалифицированно, хотя несколько занудно, стал рассказывать с трибуны о тех преимуществах, которые предприятия получают с переходом на аренду. Толпа стала заметно скучать. И тут один яркий популист из разряда "демшизы", забравшись на ступени соседнего здания, начал вещать о том, как крут опальный Борис Николаевич и как клёво было бы, если бы мы его поддержали.
Минут за пять аудитория Дмитриева переместилась к новому оратору, и Филиппов стал потихоньку сворачивать свое митинговое хозяйство. Нетрудно догадаться, что лет десять спустя люди, так легко клевавшие в перестройку на сагу о великом Ельцине, уже не могли без гнева произносить его имя.
Ни Филиппов, ни Дмитриев, ни Гайдар, ни скромный автор этих строк своевременно так и не разобрались с народными чаяниями. Весьма грамотные гайдаровские реформы осуществлялись вне какого бы то ни было диалога с реформируемым народом. Впрочем, народ в общении с властями предпочитал не диалог, а, скорее, монолог, что прекрасно показала американский антрополог Нэнси Рис, изучавшая русские разговоры в Москве 1989-1990 гг. Вот фрагмент из ее книги.
"Например, когда говорили о нехватке продуктов (весьма популярная тема, тем более что проблема дефицита все усиливалась), я спрашивала, как вообще устроена советская система снабжения населения продовольствием, потому что мне казалось полезным попытаться вообразить себе (разумеется, весьма схематично) возможности ее улучшения. В конце концов, я поняла, что моим русским собеседникам такие вопросы представлялись неуместными. Им интереснее было "нагружать" и поражать друг друга все более страшными рассказами о пустеющих полках и о том, каких трудов стоит достать что-нибудь. Наши жанры не просто расходились — они конфликтовали, и если бы мои собеседники серьезно настроились на мою "волну", их жанр был бы попросту вытеснен из диалога; чтобы не допустить этого, они полностью игнорировали мои попытки повернуть ритуализированный разговор по-своему".
Обращу внимание на слово "ритуализированный". То, что человек, рационально мыслящий, принимает в словах своего собеседника за намерение обсудить ситуацию, часто является исполнением некоего ритуала, помогающего бедолаге существовать в условиях жестокого да к тому же секуляризованного общества. Нэнси Рис увидела в кухонных разговорах не столько интеллектуальное общение, свойственное нашей любимой Великой Русской Духовности, сколько коллективные литании и ламентации (жалобы на судьбу и плачи), очищающие душу, утверждающие относительную автономию личности, помогающие противопоставить себя чистого — злой и корыстной власти.
В каждой общине литания была своя. Русофилы жаловались на коварных инородцев, а русофобы — на бестолковых представителей титульной нации. Люди из низов стонали от притеснений власти, а люди из верхов — от пьянства и лени народа, которым даже бесполезно руководить.
Все были недовольны системой. Многие были озлоблены. Но мало кто хотел понять, что же с этой системой делать. И еще меньшее число людей реально понимали причины бед. Общество интенсивно снимало напряжение, создавая у себя на кухне или, скажем, в очереди, столь сближающей домохозяек (для мужика аналогом очереди был пивной ларек), своеобразный квазихрам, где можно, ощущая плечо соседа, коллективно возносить жалобы и мольбы к избавителю.
Да, к избавителю! Каждая литания или ламентация подразумевала, что явится некий мессия (он же генсек, он же президент) — и разом обустроит Россию. Андропов, Горбачев, Ельцин, Путин… Каждый из них побывал в роли мессии, причем первый так и не был распят толпой по причине быстрой кончины, вызванной болезнями, а последнего пока отделяет от Голгофы золотоносный нефтегазовый поток.
Кстати, старую русскую традицию ламентации и сегодня можно наблюдать, к примеру, в переполненной электричке или в очереди на прием к бесплатному врачу. Там люди, многие из которых голосуют за Путина с "Единой Россией", плачут, стонут и клянут дьявола в лице всегда во всем виноватого Чубайса. Как Чубайс, так и Путин для них не столько реальные персонажи политики, сколько символы. Первый пришел в мир, чтоб совратить его ваучером и породить грех, второй — чтобы избавить нас от лукавого и наделить если уж не райским блаженством, то, по крайней мере, приличной пенсией.
В поисках халявы
Нэнси Рис противопоставляет русские ламентации рациональности американских подходов, и в этом она, по всей видимости, права. Но если мы обратимся к истории модернизации западных стран, то увидим, что стремление избегать жизненных реалий было весьма свойственно, скажем, предреволюционной Франции, оказавшейся не способной разобраться в реформах Тюрго. Иррациональность отмечалась наблюдателями в качестве характерной черты немцев начала XIX столетия, еще не вкусивших толком рыночной экономики. Несмотря на отсутствие в позапрошлом веке соответствующих социологических исследований, нам известны факты антирыночного поведения австрийцев, консервировавших свою отсталость. А уж представление о самом себе как о народе, просто-таки судьбой обреченном на вечные бедствия, имелось в то или иное время, пожалуй, во всех западных обществах.
Рациональность мышления и действий никогда не бывает заложена в народе изначально. Она приходит по мере того, как общество окунается в рыночную стихию, приучаясь вместо литаний и ламентаций (или, по крайней мере, наряду с ними) решать конкретные задачи улучшения своего благосостояния.
Рационализацию можно сегодня видеть даже на примере развивающегося российского общества. Например, исследования социологов Л. Кесельмана и М. Мацкевич показывают, что к началу радикальных реформ (январь 1992 г.) в Петербурге лишь 17% взрослых горожан (назовем их интерналами) полагали самих себя ответственными за свое материальное благополучие, тогда как 63% (экстерналы) отсылали эту ответственность вовне (утешаясь, по-видимому, литаниями и ламентациями — Д.Т.). Но уже в феврале 1992 г. наметился первый важный поворот в становлении нового сознания. Пошел процесс обучения жизни, и в итоге к 2000 г. уже 32% петербуржцев стали интерналами, тогда как число экстерналов сократилось до 46,5%, а 21,5% горожан делили ответственность между собой и миром поровну. Причем среди людей моложе 40 лет процент интерналов уже превысил процент экстерналов, и это говорит о том, что со сменой поколений трансформация общества станет еще более кардинальной.
Реформы меняли общество, но начинались-то они в ситуации массовой неготовности к рынку. Например, по данным Р. Рывкиной, во время одного из исследований, проведенных в 1989 г. на крупном предприятии Новосибирска, людей попросили определить, какие формы собственности являются для них предпочтительными. За акционирование высказались лишь 4-5%. И это при том, что в рыночном хозяйстве акционерное общество является, по сути, единственной эффективной формой организации крупного предприятия. Характерно также то, что при этом 68% руководителей и специалистов захотели стать независимыми от вышестоящих органов. То есть ни перед акционерами, ни перед министерством — делай, что хочешь. И завершает картину такой факт: 51% работников желали, несмотря на самостоятельность, получать в централизованном порядке технику и оборудование. Словом, идеал хозяйствования — халява и полная безответственность.
Впрочем, нельзя особо обвинять людей в том, что на рубеже 80-90-х гг. они не хотели частной собственности. Они просто не знали, что это такое. Лишь 20% опрошенных более или менее удовлетворительно объясняли суть данной категории. Характерно, что многие из тех, кто поддерживал частную собственность, поддерживали одновременно и сохранение социалистического строя. Cловом, в головах людей царила каша, и из этой каши требовалось "сварить зерна истины".
Согласно другому исследованию Рывкиной, наши "крепкие хозяйственники" в большинстве своем и не подозревали на исходе перестройки, что рынок — это постоянный поиск покупателя. Только 12% главных специалистов и 24% руководителей указали при опросе, что им придется переходить на производство более выгодной продукции; только 2% и 6% этих "матерых товаропроизводителей", соответственно, отметили, что придется искать покупателей для реализации сверхплановой продукции. Неудивительно, что при таком уровне экономической грамотности производственной элиты понадобилось срочно найти какого-нибудь Чубайса, дабы он оказался во всем виноват.
В истории российских реформ был год, который еще до начала реальных преобразований существенным образом прочистил мозги, засоренные коммунистической идеологией. Это 1990 г. — время обсуждения программы "500 дней". Нельзя сказать, что от этого обсуждения люди стали умней, но, во всяком случае, рыночные понятия перестали быть для них чем-то далеким и пугающим.
Люди подверглись воздействию со стороны интеллигенции, которая на короткий срок действительно стала властительницей дум. А интеллигенция (особенно творческая) просветила массы насчет прогрессивности Запада, роли частной собственности и рынка. К концу 1990 г. уже 55% россиян высказывали готовность пойти работать на частника, если таковое предложение к ним поступит (противников перехода к рынку к концу 1991 г. было всего 15%). Но, что характерно, в Эстонии намерение воспользоваться гипотетической возможностью поработать на частника выказали 81% граждан. Неудивительно, что с 1992 г. рыночные преобразования пошли у эстонцев значительно быстрее и эффективнее, чем у нас. Неудивительно и то, что Эстония, в конце концов, получила одну из самых свободных экономик среди стран Центральной и Восточной Европы, тогда как Россия в последнее время вновь "закрепощает" своих производителей.
Впрочем, хотя Россия в данном смысле отстает от своих западных соседей, надо отметить, что наша страна не демонстрирует какого-то особо неудачного пути к рынку. Свой "момент истины", свой год широкого рыночного просвещения был у каждой страны, осуществлявшей реформы. Так, скажем, в Польше, согласно оценкам социологов, переломным в ментальном плане был период военного положения, т.е. 1981-1983 гг., когда Войцех Ярузельский предпринял первые шаги к реформированию хозяйственной системы. Расставшиеся за это время с некоторыми иллюзиями, поляки к концу десятилетия оказались лучше готовы воспринимать шокотерапию Лешека Бальцеровича.
В поисках великого мифа
Ментальная неготовность россиян к восприятию рыночных и демократических реформ породила авторитарный характер преобразований, вводящий страну в "Круг второй". С одной стороны, общество не готово было самостоятельно и демократично принимать решения о трансформации системы, с другой же — оно оказалось вполне лояльно к власти, узурпирующей его права. Вот, например, как люди, по оценкам социологов ФОМа, относились к проблеме разделения властей в 2001 г., т.е. как раз тогда, когда Путин методично и целенаправленно начинал отвоевывать пространство у прессы, оппозиции, олигархов и губернаторов.
Менее 10% опрошенных смогли хоть сколько-нибудь адекватно объяснить, что это за штука такая. Зато "экзотических" комментариев было пруд пруди. Разделение властей — это когда "одни говорят одно, другие — другое", когда "хаос и нет порядка", когда "каждый тянет одеяло на себя", когда "грызутся между собой, как собаки", когда "Жириновский — одно, Явлинский — другое" и даже когда "Чубайс руководит электроэнергией, а другой — нефтью".
Понятно, что при наличии такого подхода президенту не трудно сделать себе, скажем, карманный парламент или превратить всякий суд исключительно в Басманный. Устранишь разделение властей — и перестанут они грызться как собаки. Наступит авторитарная идиллия.
Впрочем, в своем развитии эта авторитарная идиллия может дать какие угодно плоды. В начале рыночных преобразований гайдаровцы много говорили о том, что они являются правительством камикадзе. Если взглянуть на события 1992 г. из дня сегодняшнего, то может показаться, будто ненависть к реформаторам всегда была массовым явлением. Однако на самом деле вырисовывается гораздо более сложная картина.
В 1992 г. продолжения рыночных реформ, несмотря на все тяготы перехода, требовали 66% россиян. В 1993 г. эта доля возросла, согласно опросам, до 77%. Напомним, что в том же году Ельцин получил поддержку общества на апрельском референдуме: причем не только личную, но и поддержку курса. Наконец, в конце года, по итогам парламентских выборов, гайдаровский блок хотя и не получил желаемого абсолютного большинства, но сумел сформировать самую большую фракцию Думы.
А вот в 1994 г., когда Гайдар, Федоров и Илларионов ушли из правительства, доля россиян, желающих продолжения реформ, упала до 55%. Затем она оставалась примерно на данном уровне (с небольшими флуктуациями) до конца десятилетия. Что же касается гайдаровского "Демократического выбора", то он в ходе парламентской кампании 1995 г. провалился, хотя лидер партии теперь уже не отвечал за провалы государственной политики.
Получается двойной парадокс. Абсолютно не готовое к рынку общество выразило поддержку рыночным реформам, начатым, по сути, без его ярко выраженного желания и принесшим на первых порах чудовищные трудности. Но позднее, когда реформаторы уже не отвечали за плохое положение дел, страна им в доверии отказала. Более того, в путинский период, когда в силу естественных причин сказались, наконец, успехи начатых Гайдаром преобразований, в обществе стало все больше распространяться представление о губительности всяких начинаний либерального толка. По сути дела, страна задним числом пересмотрела свои собственные взгляды начала 90-х гг.
В чем здесь дело? Думается, в расползании реформаторского мифа — той великой иллюзии, которая поддерживала авторитарное по своей природе общество и наделяло его способностью ждать, работать, надеяться. Такого рода фантомы сами по себе, конечно, не решают социальных проблем, но они позволяют обеспечить некий фон, некий "психологический комфорт общества", о важности чего постоянно говорит, например, писатель Александр Мелихов.
Во время одного из проведенных социологами после отставки Гайдара групповых интервью некий рабочий (!) высказал такую мысль: "Раньше мы терпели во имя чего-то… Сейчас же у нас нет во имя чего терпеть. Раз пришел товарищ Геращенко и швырнул несколько миллиардов не знаю кому — военно-промышленному комплексу, то теперь они будут прекрасно получать. Во имя чего же мы будем на тяжелой подземной работе терпеть?"
Те люди, вокруг которых в 1990-1991 гг. начал формироваться такого рода миф, затем деградировали, переругались между собой и превратили святую мечту о счастье в грязь и мерзость запустения. В народе постепенно сформировалось стереотипное представление о вечно пьяном президенте, расшвыривающем своих соратников в зависимости от того, чего желает его левая нога. Сформировалось представление о вечно грызущихся между собой демократах, каждый из которых хочет лишь одного — личной власти. В какой-то момент на представление о грызне наложился еще и миф о чудовищной коррумпированности реформаторов, хотя на самом деле уровень коррупции в этой среде был ничуть не выше (а, скорее, даже ниже), чем в российской бюрократической среде в целом.
Светлый миф исчез. Авторитет, на котором держится авторитарное по своей природе общество, распался. Ненависть за утраченные идеалы вылилась не столько на врагов, сколько на недавних друзей, жестоко оставивших бедных, несчастных россиян наедине со своими тяготами.
Общество при этом, как показывают приведенные выше данные Кесельмана и Мацкевич, становилось все более рациональным. Но данная рациональность обратилась не столько на политическую сферу, сколько на экономическую — на область личного выживания. Многие добились здесь больших успехов, что, собственно говоря, и отразилось в непрерывном росте ВВП с 1999 г. Многие дали волю своему цинизму, не сдерживаемому более "этикой великого мифа". Продаваться и покупаться стало всё — товар, услуга, честь, совесть, голос избирателя. А это, в свою очередь, внесло свой вклад в рост ВВП и реальных доходов населения.
Но тем временем иррациональное в человеке требовало своего. Оно не исчезло полностью, хотя несколько скукожилось в душе россиян, понимающих, что одними литаниями да ламентациями уже не проживешь. В какой-то степени это иррациональное нашло выход в легитимизации литаний с ламентациями. От 50% до 60% населения страны называют себя сегодня людьми православными, а общее число обратившихся в той или иной форме к религии, естественно, еще выше. Но, помимо церкви, авторитарному обществу требуется еще и представление о социальных координатах, о том, где же мы должны находиться, если "дорога к Храму" больше не является "дорогой к демократии и рынку".
Так стал нарастать российский национализм. Общество приступило к реанимированию светлого мифа о собственном величии, коли уж с мифом о демократии, рынке и вхождении в европейский дом дело не задалось. Несчастные люди идентифицировали себя с сильным лидером и по принципу "мы — они" стали противопоставлять себя инородцам. Этой темной волной постепенно захлестнуло путинскую эпоху.
Семь кругов России: Круг шестой — империя Как-то раз американский президент Рональд Рейган, насмотревшись "Звездных войн", назвал Советский Союз империей зла.
Семь кругов России: Круг пятый — деньги Однажды Салтыков-Щедрин со свойственным ему "историческим оптимизмом" заметил, что, когда за наш рубль в Европе полтинник дают, это еще полбеды; хуже будет, когда станут давать за него в морду.
Семь кругов России // Круг четвертый — свобода "Мятежный дух исчез совсем./ Кричат маньчжуры дружно:/ "Нам конституция зачем?/ Нам палку, палку нужно!"" Это весьма популярное в России четверостишье, очень точно отражающее отношение широких масс общества к свободе, на самом деле принадлежит перу немецкого поэта Генриха Гейне и является частью его стихотворения "Китайский император".
Семь кругов России: Круг первый - земля Почти целый год подводили мы итоги последнего двадцатилетия - эпохи бурной, судьбоносной, но во многом противоречивой.
2001 // Синдром "сумасшедшей" кошки // "Чем больше я узнаю российских дипломатов, тем больше начинаю любить олигархов" - так мог бы сказать, наверное, кто-то из исследователей, изучающих жизнь современной России.
