Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Взгляд 30/1/2006

Вертикальная горизонталь // Сергей Ковалев // Государства должны стать просто территориями

Даниил КОЦЮБИНСКИЙ

"Правозащитное кривозеркалье" — так, наверное, можно оценить ситуацию в нынешнем мире, где под видом защиты прав человека и охраны правопорядка "глобально-вертикальные" державы — притом не только дикие, но и вполне просвещенные — жестко подавляют свободу целых народов, массово нарушая при этом человеческие права и всякую "горизонтальную", то есть правовую по духу, законность.

Ситуация углубляющейся военно-полицейской пропасти, в которую покатилась планета в последние годы, может показаться тем более странной, что еще совсем недавно — накануне XXI века, — когда рухнула Берлинская стена и исчезла естественная для минувшего столетия дихотомия "Востока" и "Запада", очень многим казалось, что догмат о приоритете прав человека восторжествовал в человеческой истории окончательно и бесповоротно.

В чем причина идейно-политической аберрации, приключившейся с мировым сообществом на рубеже веков? Почему мировая демократия, вроде бы блестяще одолевшая мировой тоталитаризм, тут же стала обрастать авторитарной шерстью? И есть ли вообще модель устойчивого демократического развития человечества в целом? Или же к ней надо относиться примерно так же, как к мечте о тысячелетнем царстве Христовом?
Об этом размышляет президент Института прав человека, председатель правозащитной организации "Российский Мемориал" Сергей КОВАЛЕВ.

— Сергей Адамович, с Вашей точки зрения, есть ли объяснение глобальному парадоксу, заключающемуся в резком и повсеместном откате современной цивилизации от идеалов правозащиты?

— Мне кажется, что тот период, о котором Вы говорите, начался все-таки не сразу с отхода от побеждающих идеалов, а с короткой вспышки доверия к ним, с намерения воплотить их в реальность. Но потом, действительно, произошел очень серьезный откат. Причем это происходит не впервые. Наиболее яркая — хотя также короткая — вспышка надежды, связанная с универсальными ценностями, произошла на материале и в момент окончания Второй мировой войны, повлекшей за собой чудовищные жертвы. Вот когда было озарение, заставившее людей довольно единодушно заявить, что избавить мир от ужасов войны, во-первых, необходимо, а во-вторых, можно, лишь признав приоритет универсальных ценностей. Эта идея, собственно говоря, и является главной в преамбуле Устава ООН. Возникшая перед тем Лига Наций выражала и пыталась воплотить те же самые идеи (хотя и менее точно), однако в целом до Второй мировой войны универсальные ценности как особо значимые, в общем, не рассматривались.
Сегодня политические элиты мировых держав, как мне кажется, опять ушли от этих универсальных формулировок, закрепленных в преамбуле Устава ООН, как, впрочем, по-моему, ушли и от самого Устава целиком, а также и от Всеобщей декларации прав человека, предлагавшей конкретные правовые формулы.

Думаю, одной из причин такого отката всякий раз было вполне естественное недоумение: а как их выполнить? Нам хватило ума понять, что только незыблемость прав личности дает надежную гарантию всеобщей безопасности, но недостало мужества признать, что нынешняя политическая конструкция мира принципиально не может обеспечить такую незыблемость свободы. Эта конструкция основана на совсем иных приоритетах, и потому она неулучшаема в том направлении, о котором мы говорим. Думаю, это значит, что традиционная политика полностью исчерпала себя.

— В Вашем изложении, получается, что уже трижды (если считать смутную попытку в период между двумя мировыми войнами) страны и народы пытались начать жить мирно на основе общего понимания универсальных принципов. И трижды не получалось… Может, все же дело в недостаточном содержании этих принципов?

— Я не знаю, широко ли распространено сегодня в мире разочарование в этих принципах (конечно, слышна и такая точка зрения, но она, в основном, представляется маргинальной). Вообще же, на провозглашенные идеалы особенно-то никто не покушается. А вот по поводу того, что они утопичны и, так сказать, непрактичны, что совершенно непонятно, как их осуществлять, претензии имеются.

— Таким образом, все упирается в поведенческую дилемму: "Как надо себя вести, чтобы реализовать тот позитивный потенциал, который есть в догмате о правах человека?" Но как раз на этот этический, по сути, вопрос в Декларации прав человека ответа и нет! Это, скорее, "Декларация Санчо Пансы", а нужна была "Декларация Дон-Кихота" — Декларация человека благородного, а не просто прямоходящего субъекта, у которого есть права, но нет никаких этических обязательств. И та рыцарская поведенческая первооснова — примат чести и достоинства, стоящих выше жизни и интересов, — на которой европейская цивилизация сформировалась и сформулировала все свои либеральные постулаты, — эта первооснова в текст Декларации прав человека не была заложена. Не потому ли догмат о "примате прав человека" оказалось очень легко выхолостить, поставив его на службу своекорыстных и беспринципных политиков, получивших отличную возможность, спекулируя красивыми словами, вести себя нечестно и недостойно (зато "прагматично"), нанося ущерб тем идеалам, которые формально провозглашены в Декларации?..

— Я мог бы сказать об этой проблеме примерно то же, что Вы, но только совсем другими словами. Да, этическое содержание этих идей (ключевой из которых, конечно, является свобода) сформулировано уже очень давно. Это — постулаты христианства, да и не его одного: так или иначе, идея добродетельности лежит в основе любой мировой религии.
И все же либеральные идеи, сформулированные в Европе, — результат развития именно европейской христианской культуры. Поэтому когда нам объясняют, что надо "освободить круг этих представлений от европоцентризма", это становится даже немножко смешно — то есть как? Ведь нигде в иных культурах данное направление мысли не было развито так далеко и не было так разработано, как в Европе. И в этот круг представлений ни одна другая культура не внесла ничего сравнимого с европейским вкладом.

— От этого Вашего последнего тезиса — при его определенном тенденциозном интерпретировании — один шаг до войны в Ираке…

— Да, я это понимаю…

— Но надо понимать, что этот шаг — лживый, кровожадный и своекорыстный, одним словом, "антидонкихотский" — нельзя осуществлять...

— Нельзя осуществлять или можно и должно осуществлять при определенных жестких условиях — это есть вопрос… Существуют ведь некоторые условия, когда гуманитарная интервенция становится необходимой…

В середине XX века несколько очень умных людей произнесли слова "новое политическое мышление". Что они имели в виду? Вовсе не то, во что сегодня превратились эти три слова, когда их затрепали и лишили конкретного содержания. Они имели в виду, что мир изменился так, что без новой политической парадигмы уже не обойтись. Эйнштейн и Рассел имели в виду прежде всего, вероятно, ядерную угрозу и, наверное, не только ее. Сахаров, который повторил эти слова несколько позднее, не только понимал, но и сам участвовал в создании мира, где ядерное вооружение — страшная опасность, но именно поэтому и гарантия осторожности. В этих условиях оказывалось, что традиционная политика просто превращается в бессильный атавизм, архаизм, не способный разрешить какую бы то ни было серьезную задачу. Создавалась ситуация некоторой бессмысленности — как бы долго ни балансировать на грани ядерного столкновения, ясно, что этот баланс не может быть бесконечным, ибо слишком велик соблазн и слишком велика опасность появления неконтролируемых авантюристов, которые, конечно, не захотели бы ввергнуть мир в гибель, но захотели бы воспользоваться всеобщим страхом перед этой гибелью. Вы же понимаете, что какой-нибудь Саддам Хусейн, обладай он этим оружием, мог бы вести себя чрезвычайно опасно. И у традиционной "реальной политики" нет возможности нивелировать опасности данного рода...

— Ну как же — вот Хусейна посадили…

— Да, прекрасно, но если бы у него уже была бомба? Черта с два вы бы его посадили! Да, Милошевича судят, но ведь гораздо эффективнее было бы его судить, когда он был не бывшим, а действующим президентом. И некоторых из ныне действующих президентов, наверное, нужно было бы судить, не правда ли? Если бы эти ребята понимали, что с вероятностью 99% будут призваны к ответу, так, может, Сребреницы и других кровавых кошмаров не было бы… Но, как мы уже заметили, традиционная политика находится в глубочайшем кризисе. А мировые проблемы становятся все более масштабными. Они тем более масштабны, что, оказывается, мы уже стали единым человечеством, но только по-прежнему позволяем себе сохранять совершенно разные правила игры. И поэтому наше существование в составе единого человечества все время подвергается страшным опасностям. Мне кажется, сегодня мы стоим перед противоречивой необходимостью: с одной стороны, каждый день заниматься "реальной политикой" (потому что иной пока просто нет!), но с другой стороны — каждый день пытаться строить идеал оптимальной политической системы, которая призвана заменить нынешнюю. Эта новая система должна быть основана на общих правилах игры, на едином, грубо говоря, законодательстве, построенном на тех самых принципах, которые уже трижды провалились.

И этот провал ничего не стоило предсказать. Ведь на самом-то деле ООН (как до этого Лига Наций) была создана как организация не народов, а государств. В итоге она стала воплощать не декларируемые в ее Уставе и разных ее пактах принципы, а ту самую "реальную политику", которая принципиально не может основываться на провозглашенной правовой базе. В ООН господствуют те самые методы, в крахе которых мы убеждаемся каждый раз — на Ближнем Востоке, во Вьетнаме и т.д.
И сегодня мы постоянно оказываемся перед следующим страшным выбором: в каком-то месте складывается ситуация, мириться с которой было бы вызовом нравственности, человечности, сочувствию, но единственный способ вмешаться — сделать так, чтобы некое государство (или небольшая группа государств) выступило одновременно в роли истца, прокурора, судьи и судебного исполнителя, а ведь это тоже очень опасно... И мы оказываемся в данной "вилке", разрешаемой более, а чаще менее успешно: на Балканах, в Косово, в Афганистане, в Ираке…

— Видите ли Вы альтернативу "реальной политике"?

— Альтернатива, я думаю, существует. Но сейчас она, конечно, выглядит фантастической. Альтернатива — это мировая правовая интеграция, создание новой мировой политической конструкции, в которой действует единое законодательство.
Сейчас я говорю об очень конкретной модели, в которую сам до мелочей не верю, но убежден, что рано или поздно она осуществится. Откуда такая уверенность? От безнадежности. Мне представляется, что альтернатива этому направлению развития политического сообщества — самоубийство, рано или поздно. Какие-то локальные ядерные схватки, ядерный шантаж, угрозы, пандемии, природные катаклизмы, требующие глобального ответа, а плюс к этому невозможность локально бороться с исчерпанием естественных невосстановимых ресурсов в разобщенном мире…

Конструкция следующая: существует некий наднациональный центр, прерогативой которого не является разрешение мировых проблем, у него лишь одна сверхфункция — это глобальное законодательство и защита прав меньшинств где бы то ни было. Особо подчеркиваю: единый центр — это не "всемирное правительство", скорее, это разделенные между собой глобальная законодательная и глобальная судебная власти. Только так можно будет по-настоящему защитить право, поставив его вне политики и над политикой. Право, в принципе, не формулирует и не защищает никаких интересов, оно устанавливает справедливую процедуру мирного решения спора при столкновении интересов. В этом смысле право по природе своей универсально. Но эти правила игры никого не унифицируют!
В идеале ни одна из стран будущего мирового сообщества не располагает оружием (за исключением полицейских формирований с соответствующим вооружением). А наднациональный орган располагает сокрушительной и очень мобильной военной мощью, способной оперативно вмешаться в конфликт в любой точке земного шара, если возникает опасность для принятой системы права. Могут быть и другие наднациональные органы, которые занимаются своими задачами — экономическими, экологическими и т.д., но они не имеют тех абсолютных прерогатив, как главный центр. От всех требуется соблюдение общих правил — вот, собственно, и всё.

Да, я отдаю себе отчет, что это некая узаконенная система насилия: за свои ценности мы должны платить дорогую цену, потому что существует такая штука, как природа человека. И сколько бы мы ни старались, но на каждые 300 тысяч человек в течение жизни одного поколения родится один Эйнштейн, в то время как на каждые 10 тысяч — один Каддафи, на каждые 5 тысяч — один Хусейн и т.д. Увы, мы не можем отменить эту закономерность. Мы не можем даже запретить людям, склонным к диктаторству, цинично пользоваться несовершенствами демократии по дороге к власти. Но мы можем построить правовую и политическую систему так, чтобы власть нельзя было употребить во зло.

— Но сейчас, похоже, мир развивается по несколько иному сценарию. Происходит явная эрозия ООН: власть в мировой геополитике захватила одна сверхдержава — США, а в противовес этому глобально-силовому уклону параллельно идет процесс региональной интеграции — образуются ЕС, Восточноазиатское сообщество, Северо-Американская зона, пытается интегрироваться Южная Америка…

— Нет, я-то думаю, что процессы интеграции, идущие прежде всего в Европе, — это первые очень трудные шаги в направлении, так сказать, моих фантазий. Но это не значит, что на данном пути не нужна и тем более вредна региональная интеграция. Возможно, что искомая всемирность Права будет достигнута через взаимодействие больших регионов земного шара и, главное, других международных акторов (транснациональных корпораций и неправительственных сетевых сообществ), которые в большей степени способны добиваться эффективного и единообразного применения rule of law, чем 200 государств, пытающихся согласовать свои национальные эгоизмы.

— Вы полагаете, что таким образом Европа, в конечном счете, может механически "расползтись" по всему земному шару?

— Да, может. Но не механически, т.е. не силовым образом. Мне хотелось бы надеяться, что это очень трудное объединение будет происходить на основании естественных человеческих недостатков — зависти, например. Европа все равно будет лучше и привлекательнее, чем, скажем, Восточноазиатское сообщество, поэтому рано или поздно все захотят играть по европейским правилам. При этом надо понимать, что единая правовая система — это как раз условие для разнообразия, а не метод загнать всех в "европейский" облик и образ жизни…

— Вы говорили о том, что и становление ООН, и даже развитие ЕС все-таки протекают по линии взаимодействия государств — этих "эгоистических монстров", а не народов. При этом интеграция, по Вашей же логике, должна быть не принудительной, а добровольной, то есть основанной на взаимном доверии сторон. Кто же тогда явится субъектом интеграции? И куда денутся сами государства?

— Я думаю, они никуда не денутся. Они просто должны будут эволюционировать и, если хотите, разоружиться перед лицом будущего, перед своими гражданами прежде всего. Нужно, чтобы государства перестали быть эгоистическими монстрами.

— Но ведь для этого нужно, как минимум, чтобы данная цель была каким-то образом сформулирована и внесена в основополагающий документ — Всеобщую Декларацию прав. Мы ведь и начали разговор с того, что в "рецептуре" Декларации прав человека не хватает каких-то важных ингредиентов и в итоге всё "блюдо" оказывается несъедобным?

— Да, на самом деле это так. Наверное, это и есть недостаток Декларации, которая говорит о том, что право одного человека не должно ущемлять права другого, но, если чье-то право ущемляется, остальные люди, в принципе, могут остаться индифферентными, ибо таково их "право". Есть, конечно, понятие "преступного бездействия", но оно не может быть распространено на граждан, оно касается лишь должностных лиц. Понятия обязанности любого человека "протянуть руку помощи" в Декларации нет. Равно как и обязанности вести себя честно. Эти вещи — категории чести и достоинства, о которых Вы говорите, — весьма трудно формализуемы, но они, несомненно, представляют собой важную и чрезвычайно сложную проблему, о которой нужно думать.
Только два замечания мельком на этот счет.

Первое. Понятие "обязанности" все же постепенно проникает во многие важные нормативные документы, прямо исходящие из концепции прав человека и адресованные в том числе и частным лицам. Ну, например, о гендерном равноправии или о законодательно введенной положительной дискриминации в области труда и образования.
Второе. Что касается "рыцарской первоосновы поведения", "примата чести и достоинства, которые выше жизни", с которых Вы начали, то тут, может быть, проблема носит принципиальный характер. Пожалуй, этическая регламентация может превратить честь и достоинство в нечто иное. Полезное, вероятно, но иное (как, например, происходит с благотворительностью: я допускаю, что ее разумно было бы вывести за пределы налогового законодательства, ведь, оказавшись там, она уже не требует от нас умения чувствовать чужую беду). Да, наверное, Дон-Кихот строит добрый и справедливый мир так, чтобы в нем было место и для него самого. Но только ли для себя он строит этот мир? Не для Санчо ли Пансы? На которого, кстати, при всей его приземленности опирается любое устройство жизни... Нравственность, измеренная, оцененная и оплаченная штрафом или поощрением, вера, подкрепленная очевидностью, остаются ли верой и нравственностью? Не вспомнить ли тут искушение Христа и легенду о Великом Инквизиторе? На самом деле каждый из нас знает, что хорошо и что плохо. Нужны ли пункты в Декларации, чтобы облегчить выбор? Или "стремить свой дух, ни на чем его не основывая", как сказал какой-то древний китаец? "Дух дышит, где хочет" — и во Всеобщей Декларации (такой, как она есть) уж точно дышит. Простите мне некоторую приподнятую неопределенность в этом месте. Я ведь ничего не утверждаю, только задаю вопросы…


— Я вовсе не предлагаю смешивать этику с правом, я лишь говорю, что Всеобщая Декларация могла бы упомянуть не только о неотъемлемых правах человека, но и о его этических обязанностях — ни в коем случае не регулируемых законом, однако столь же неотъемлемых… Кроме того, есть, по меньшей мере, еще один важный момент, на который Декларация прав человека в ее нынешнем виде не дает ответа. В мире множество культур, сформированных на несколько иных, нежели западная, и не вполне либеральных основаниях, — например, исламская, конфуцианская, российская (она же "евразийская") и др. Как Западу интегрироваться с ними или хотя бы сосуществовать? Мирно-горизонтально или воинственно-"крестоносно"?

— Вопрос не прост. Разумеется, насильственная интеграция совершенно исключена — это было бы простой оккупацией, что прямо противоречило бы универсальным демократическим ценностям. Интеграция, о которой речь, собственно, и нужна-то ради равенства и свободы в единой человеческой семье. Значит, она добровольна. И те, кто живет в иных традициях, либо меняют свою доктринальную систему, либо не входят в объединение. Хочу подчеркнуть: принять и воплотить универсальные ценности вовсе не означает подвергнуться унификации, отречься, например, от верований или культуры. По существу, признание универсальных ценностей равносильно всего одному непременному условию — признать незыблемое право твоего соседа иметь отличные от твоих убеждения (быть может, даже и отвратительные тебе) и жить в соответствии с ними. Кстати сказать, формально (увы, и лицемерно) подавляющее большинство государств уже сделали это: ведь все они — члены ООН.
Я уже говорил, что победа либеральной демократической идеологии не устранит из нашей жизни насилие. Попробуйте убрать полицию, суд, тюрьмы — и цивилизация рухнет. Но чтобы держать насилие в рамках и притом защититься от полицейского произвола, нужно иметь систему, в которой оно было бы допустимо лишь как неизбежное последнее средство и только для пресечения другого насилия — преступного. Или для защиты жизненно важных законных интересов общества и отдельных лиц. И применялось бы только по решению уполномоченного на то независимого арбитра, жестко связанного детально разработанной справедливой процедурой.
Есть не слишком многие страны, где такой механизм работает более или менее удовлетворительно. Но попытайтесь построить хоть что-то отдаленно похожее за пределами этих немногих стран — для мирного решения общих проблем, которые все чаще становятся глобальными на нашей тесной планете. Словом, для разобщенного мира, подобного толпе игроков, каждый из которых согласен играть только по собственным правилам. Результат заранее очевиден — вот вам печальный опыт ООН, вот тупики гуманитарных вмешательств… Значит, мы стоим перед альтернативой: с одной стороны, интеграция и чудовищные трудности объединения, например, христиан с мусульманами, а с другой — этнические чистки, газы против собственных граждан, трижды подряд дотла разрушенный Грозный, Талибан, "Аль-Каида", башни-близнецы, "Норд-Ост", Беслан, кровавое лицемерие борьбы с международным терроризмом и постоянное безудержное вранье, неизбежное, как смерть, — и т.д. по нарастающей. Представляете, чем это грозит миру, где только ленивый не способен заиметь собственную ядерную бомбу? Да ладно бомба… А сколько потенциальных Чернобылей разбросано по планете — взрывай не хочу.
Учитывая все это, лично я предпочел бы договариваться с исламским миром, конечно, пытаясь воздействовать на него. Все люди одинаковы: я верю, что найдутся признанные авторитеты Ислама, которые будут объяснять гуманный дух Корана не мне — из безопасной телестудии, — а своим единоверцам, беснующимся на улице во славу очередного удачного взрыва. В конце концов, на наших глазах мусульманская Турция принимает европейские ценности и приоритеты, вступая в ЕС. Быть может, это станет самым важным символом перелома тысячелетий…
Вообще говоря, вовсе не сами по себе различия идей и верований препятствуют объединению. В конечном счете, непримиримый антагонист идей единого открытого человечества только один — святой и неприкосновенный государственный суверенитет, в глубокой первооснове которого нечто очень общее, смутное, плохо формулируемое и непременно присутствующее в нашем сознании, — нечто, получившее очень приблизительное название: ксенофобия.
Случилось трогательное и забавное историческое недоразумение: концепцию права, основанную на идее прирожденной свободы личности, гуманности и открытости общества, назвали "естественным правом". Между тем нет ничего более противоестественного. Естественны на самом деле отнюдь не равенство и общие для всех правила игры; естественны право силы, априорные недоверчивость и агрессивность, ксенофобия и вслед за ней патриотизм: они естественны, ибо биологически приспособительны, даже жизненно необходимы для стада, стаи, выводка и т.п. Чужое, незнакомое, непонятное всегда опасно и, значит, должно вызывать настороженность и враждебность. Свое же, близкое, нужно защищать, потому что и оно помогает тебе защититься во враждебном мире. Наши альтруизм, толерантность, расположенность, открытость — это победа духа над нашей биологической природой, то, что отличает нас от зверя. Победа, увы, далеко не полная, наоборот, требующая жестокого постоянного боя со своими личными естественными атавизмами. Потому идеи прав личности в достаточно полной мере осуществимы лишь экстерриториально при ограничении государственного суверенитета, — в едином мире…
Есть еще очень деликатный аспект в этой каверзно трудной проблеме интеграции. Ну, договорились, интеграция — это не унификация, а, напротив, условие и гарантия свободного развития, потому что свобода для каждого — главный постулат общего закона. Но может ли быть ограничена независимость какого-либо локального сообщества? И если да, то в каких случаях и в какой мере? Ну вот, например, принято трепетно, как к святыне, относиться к народным обычаям — и в этом есть резон. Однако никакими силами вы не заставите меня уважать или просто терпеть иные из этих обычаев. Не будем уж говорить о ритуальном каннибализме или человеческих жертвоприношениях (если бы они где-то сохранились), да ведь мало ли других, принципиально нетерпимых… Но вот что интересно: всюду, где бытовала и отчасти сохранилась еще и теперь, например, вендетта, она подвергается жестокому уголовному преследованию. Я много раз слышал от этнических носителей этого варварского обычая напыщенные его восхваления, но никогда не наблюдал постоянного, сложившегося и оформленного недовольства законом, запрещающим кровную месть. Пафос защитников данного обычая всегда казался мне, скорее, проявлением несколько вздорной этнической амбициозности: как это ни странно на первый взгляд, в обычаях, напротив, складываются несколько затушеванные механизмы, успешно способствующие запрету кровной мести. Есть и менее кровожадные обычаи, рядом с которыми не слишком комфортно жить (и не только европейцу), потому что они задевают личную свободу, — скажем, обычай некоторых народов класть жену хозяина в постель почетного гостя. Трудности избавления от традиций такого рода вполне разрешимы без потери этнической самобытности, особенно при должном терпении и такте, которые, повторяю, возможны лишь в рамках всеобщей правовой — именно правовой, а не чиновничьей — интеграции и преодоления самодовлеющего эгоизма отдельных государств, а по сути, их правительств...

— То есть мы все-таки подходим к тому, что государства должны исчезнуть?

— Я бы сказал, существенно преобразоваться, прийти в соответствие с теми демократическими утверждениями, которые пока существуют лишь на бумаге. Государства должны стать территориями с временными управляющими, называемыми "властью".

— Таким образом, мы договорились до анархизма в версии Петра Кропоткина…

— Ну что ж, прекрасно. При этом власть должна быть наделена серьезными прерогативами, однако право — вновь подчеркиваю! — должно оставаться вне политики и над политикой, должно служить четкой границей власти. А гражданин должен периодически спрашивать у власти отчет и переназначать ее.

— На Ваш взгляд, как будет выглядеть основная интрига XXI века?

— Я думаю, что главная интрига XXI века — это "идеализм — прагматика". Политикам нужно стать идеалистами, что трудно сделать, и это выглядит фантастично, но в каком-то смысле это все же возможная вещь.
В ядерной практике есть очень важное понятие — "критическая масса", — которое, по-моему, актуально в общественной жизни; на нем и основаны возможности представительной демократии. Смешно же думать, что средний американец хоть что-нибудь понимает в том, что такое демократия, а тем не менее, он живет в демократическом обществе и пользуется этим. Дело просто в том, что в США есть критическая масса людей, структурирующих гражданское общество. То есть, во-первых, понимающих, что демократия — это скучная, нудная, до мелочей разработанная "идеалистическая" процедура, и, во-вторых, готовых свято служить этой процедуре.

— Но как довести массу идеалистов до уровня критической?

— Вы знаете, я полагаю, что у идеалистов есть замечательная способность размножаться "вегетативным" способом…

Назад Назад Наверх Наверх

 

Догорает ли эпоха?
"Кризис наступил, однако это лишь начало.
Подробнее 

Модель села на мель
Почему-то уверен, что в недалеком будущем люди станут делить время на новые отрезки "до" и "после".
Подробнее 

Растворившаяся команда // 1991-2008: судьбы российских реформаторов
В прошлом номере мы завершили статьей о Егоре Гайдаре публикацию цикла "Великие реформаторы".
Подробнее 

Куда пошла конница Буденного // Голодомор в СССР: как обстояло дело за границами Украины
В последние месяцы одним из самых острых политических вопросов на постсоветском пространстве стал вопрос украинского голодомора, имевшего место в 30-е гг.
Подробнее 

С КЕМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ // Владимир Войнович // Советский режим был смешнее нынешнего
Писатель Владимир ВОЙНОВИЧ рассуждает о грядущей смуте и об идейном родстве нынешней власти и советского руководства.
Подробнее 

Некромент, или Смертельное танго
Пять сюжетов, от $ 2 за штуку.
Подробнее 

Пиар, кризис и бла-бла-бла
Не то чтобы небольшая брошюра записок и выписок директора по связям с общественностью "Вымпелкома"-"Билайна" Михаила Умарова была совсем уж бессмысленным и бесполезным чтивом - отнюдь.
Подробнее 

"Это было летом"
В галерее IFA под патронажем Санкт-Петербургского творческого союза художников прошла выставка "Это было летом".
Подробнее 

Хорошо воспитанный старый мальчик
Создатели документальной ленты о Валентине Берестове, презентация которой прошла недавно в Фонтанном доме, назвали свое широкоформатное детище "Знаменитый Неизвестный".
Подробнее 

Письма из Германии // Константа
Есть такая поговорка: "Господь и леса не сравнял".
Подробнее 

С кем вы, мастера культуры? // Алексей Герман // Наш народ был изнасилован. И многим понравилось…
Кинорежиссер Алексей ГЕРМАН в интервью "Делу" рассказал о том, каким ему видится нынешнее состояние российского кинематографа, какие идеи задают в нем тон и что представляет собой сегодня российская интеллигенция.
Подробнее 

Никита Белых // Россия не доверяет демократам
Агония новейшей российской оппозиции, похоже, близка к финалу.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru