Двадцать лет спустя	23/1/2006

Семь кругов России // Круг четвертый — свобода

Дмитрий ТРАВИН

"Мятежный дух исчез совсем./ Кричат маньчжуры дружно:/ "Нам конституция зачем?/ Нам палку, палку нужно!"" Это весьма популярное в России четверостишье, очень точно отражающее отношение широких масс общества к свободе, на самом деле принадлежит перу немецкого поэта Генриха Гейне и является частью его стихотворения "Китайский император".

Понятно, что Гейне, когда писал свои строки, меньше всего думал о Китае и тем более о России. У него перед глазами стояла родная Германия, для которой вопрос о добровольном отказе от свободы и о жажде начальственной палки в свое время был более чем актуальным.

Даже через столетие после того, как Гейне сочинил "Китайского императора", в образе которого зашифрован, как полагают литературоведы, прусский король Фридрих-Вильгельм IV, Германия не избавилась от своей добровольной тяги к несвободе. Лишь с падением гитлеровского режима немецкое общество в полной мере скинуло с себя тяготы рабства.
Эта история ярко показывает, что нет стран, предопределенных к рабству, так же как нет народов, испытывающих особую природную тягу к свободе. Все зависит от закономерностей и специфики исторического развития.

России, как и всем другим государствам, пришлось пройти долгий трудный путь к обретению свободы. Путь этот и по сей день не завершен, однако ряд принципиально важных шагов мы уже сделали, существенно приблизившись к конечной цели.

Бегство от свободы

Первым таким шагом, бесспорно, была отмена крепостного права. Большое значение имело также развитие парламентаризма в предреволюционные годы. Однако как значительная экономическая свобода, так и относительная свобода политическая оказались явлениями недолговечными. Российский народ сам отказался от возможностей, предоставленных ему авторитарными, проводимыми сверху реформами, и двинулся по пути нового закрепощения.
Формирование административной экономической модели, в которой уже не оставалось никакого места для свободы товаропроизводителя, происходило в СССР на рубеже 20-30-х гг. Октябрьская революция 1917 г. сильно изменила характер политической жизни в стране, однако в экономике с момента окончания Гражданской войны и завершения денежной реформы 1922-1924 гг. рыночное хозяйство более-менее сумело восстановить свои позиции.

Период НЭПа предполагал известную самостоятельность предприятий — так же, как предполагал допустимость некоторых внутрипартийных дискуссий. Многие заводы и фабрики были национализированы государством, но при этом в деятельности советских трестов и синдикатов сохранялись существенные элементы рыночного ценообразования. Сохранялась также ориентация на получение прибыли в качестве цели хозяйственной деятельности. Продолжал функционировать значительный частный сектор — преимущественно в мелкой и средней промышленности, а особенно в сельском хозяйстве.
Однако последующее сосредоточение всей политической власти в руках Сталина обернулось в то же время сосредоточением в руках хозяйственного центра всей власти экономической. Рыночные регуляторы практически полностью были устранены.

Определялся ли такой поворот объективными или же субъективными обстоятельствами? Был ли он связан исключительно с победой сталинской группировки или же сталинизм оказался лишь формой тех изменений, которые неизбежно случились бы при любом исходе политического противостояния?
На наш взгляд, возможны три подхода к решению данной проблемы. Каждый из них в той или иной мере отражался в российской науке и публицистике. Каждый из них содержит значительную долю истины. При этом каждый из них не является всеохватным, поскольку отражает лишь один срез проблемы.

Первый подход (условно назовем его политическим) сводится к тому, что как только Сталин в достаточной степени укрепил свою личную власть, так сразу же он стал формировать экономику в соответствии со своими представлениями о плюсах и минусах различных хозяйственных систем. При таком подходе основное внимание уделяется процессу политической борьбы. Оппозиционные Сталину группировки какое-то время не давали реализовать задуманное вождем, но, когда сопротивление оказалось подавленным, открылись широкие возможности для социального экспериментирования.
Действительно, изменения в экономике шли вслед за ликвидацией разного вида оппозиций. Однако надо заметить, что Сталин не просто насиловал общество. Он пользовался достаточно широкой поддержкой в стране (во всяком случае, в партийной и государственной элите). Следовательно, та хозяйственная модель, которая устанавливалась на гигантских просторах СССР, в целом вполне устраивала людей. Более того, разворачивающаяся под руководством Сталина борьба с "контрреволюцией и остатками буржуазного влияния", могла еще и усилить политические позиции Иосифа Виссарионовича. Думается, одной из причин столь сокрушительной победы Сталина как раз было то, что он предлагал людям именно такую модель, какую они и без того сами желали.

Второй подход (условно назовем его экономическим) состоит в следующем. Его сторонники отмечают, что ускоренная индустриализация, на необходимости которой настаивали руководители страны, требовала значительных ресурсов. Естественным образом они не могли быть быстро изъяты из народного хозяйства. Однако новая хозяйственная модель позволяла перекачать средства в отрасли экономики, создаваемые Сталиным, неэкономическими методами.
Дело в том, что в рыночной системе привлечение ресурсов для развития новых отраслей происходит посредством перелива капитала. Например, рост курса акций наиболее прибыльных предприятий стимулирует дополнительные вложения в них. А банковские кредиты без должного обеспечения могут быть получены лишь в том случае, если банкиры видят перспективы развития новой отрасли. Иначе говоря, эти самые отрасли должны доказать свою эффективность. Но никакого подобного доказательства в СССР они представить не могли.

Во-первых, стройки первых пятилеток, в принципе, не могли быть окупаемыми, поскольку по преимуществу ориентировались либо на военные цели, либо на развитие тех отраслей экономики, которые обеспечивали потребности "оборонки" в сырье, технике и энергии. Следовательно, частный капитал туда прийти не мог. И это ставило под угрозу реализацию амбициозных целей советского руководства.
Во-вторых, проблема состояла еще и в том, что на эти стройки привлекалось множество работников, оттягиваемых из сельского хозяйства. В подобных условиях на рынке неизбежно должны были возрасти как спрос на предметы потребления, так и цены на них. При сохранении рыночной экономики государство оказывалось просто не в состоянии профинансировать содержание огромных трудовых коллективов.

В-третьих, стройки остро нуждались в импортном оборудовании. Государству требовалась иностранная валюта во все большем и большем объеме. Но разразившаяся в Европе и США как раз на рубеже 20-30-х гг. Великая депрессия ударила по ценам на сельхозпродукцию — основной экспортный товар советской экономики. Требовалось увеличение физического объема экспорта для получения необходимой Сталину выручки. Крестьян, не заинтересованных продавать свою продукцию ради одного лишь величия коммунистических идей, понадобилось склонить к сдаче зерна государству неэкономическими методами.
Евгением Преображенским — одним из авторитетных советских экономистов-теоретиков — был сформулирован "закон первоначального социалистического накопления". Он предполагал, что ради решения указанных выше проблем необходимо изъять часть продукции сельского хозяйства для перекачки ресурсов в промышленность. Сталин фактически действовал в соответствии с данным "законом", хотя это не спасло самого "теоретика сталинизма" от репрессий.

Объективным следствием подобного подхода стала коллективизация сельского хозяйства (хотя Преображенский, надо заметить, до таких ужасов никогда не договаривался). Колхоз оказался идеальным инструментом для изъятия зерна, которое любой единоличник легко может спрятать.
Вот четкая логика развития процесса. В 1927 г. впервые возник серьезный кризис хлебозаготовок, поскольку крестьянам нечего было покупать в городе на свои деньги, а значит, и не было стимула продавать хлеб. В 1928 г. произошло усиление административных методов хлебозаготовок, дабы власть "на халяву" могла получить искомое. А 1929 год оказался уже отмечен поворотом в сторону коллективизации.

И вот результат. В 1930 г. Советским Союзом было экспортировано 4,8 млн. т зерна, в 1931-м — 5,2 млн. т. А в 1932 г. село уже надорвалось от такой "продвинутой системы". Экспортировано было лишь 1,8 млн. т.
Правда, стройки пятилетки от подобного рода проблем страдать не должны были. Всю валютную выручку стали отправлять на закупку техники. Доля оборудования и сырья для тяжелой промышленности возросла в импорте с 36,2% в 1925-1926 гг. до 85,2% в 1932 г.

Еще одним следствием сталинского подхода стало установление нерыночных форм управления на крупнейших предприятиях, построенных в годы первых пятилеток. Поскольку они не нужны были рынку и являлись лишь потребителями крестьянских ресурсов, то, естественно, никак не могли управляться рыночными методами. Таким образом, свобода исчезла как из промышленности, так и из сельского хозяйства.
Не все партийные теоретики стояли на сталинских позициях. В частности, Николай Бухарин — человек в партии весьма авторитетный — по мере сил оппонировал Преображенскому в теории и Сталину в практической политике. Но почему-то Бухарин со своим относительно гуманным подходом напрочь проиграл политическую борьбу, тогда как Сталин со своей людоедской политикой состязание выиграл. Почему-то партийная и государственная элита страны так сильно была увлечена индустриализацией, что оказалась готова поставить ей на службу даже здравый смысл.

Здесь мы обращаемся к третьему подходу, способному объяснить причины поворота (назовем его ментальным). Поворот так легко прошел по причине доминирования в революционной элите представления, будто человек способен полностью господствовать над природой (над экономикой, в частности), а значит, подчинение действию объективных законов лишь тормозит всякое развитие. Подобное представление формировалось в Европе еще с XVIII столетия и полностью захватило "передовые умы" в разных странах мира к началу столетия XX-го. Успехи науки и техники в XIX веке, казалось бы, полностью подтверждали возможность господства.
В СССР из-за конкретных исторических причин — прихода к власти большевиков — возникли уникальные возможности для социального экспериментирования со свободой. Но надо признать, что в меньших масштабах подобного рода эксперименты ставились в 30-70-х гг. в других странах Европы и даже в Америке. Наша страна лишь рванула к "светлому будущему" быстрее других, но в целом шла по тому же пути. Фактически можно говорить о том, что Сталин создал систему, к которой долго стремилось человечество. Недаром многие западные левые интеллектуалы так восхищались тогда Советским Союзом.

Прощание с иллюзиями

Первые попытки трансформировать эту систему всеобщей несвободы относятся к хрущевским временам. Как мы знаем, в политической области тогда удалось избавиться от наиболее жестоких проявлений сталинизма, но в экономической сфере Хрущев, скорее, ходил по кругу, нежели действительно реформировал общество. Даже косыгинская реформа, последовавшая за свержением Хрущева, так и осталась не более чем робкой попыткой трансформации, пробудившей в обществе новые желания, но не давшей возможности их удовлетворять.

В 70-е гг. эти неудачи воспринимались многими советскими интеллигентами как пример органической неспособности России обрести свободу. Но если мы сравним процессы, происходившие у нас, с теми, что шли на Западе, выводы не будут столь уж пессимистичными. Во всем капиталистическом мире 50-60-е гг. были периодом расцвета кейнсианской экономики, периодом максимально возможного увлечения государственным регулированием.
Западное общество отнюдь не отказывалось от социального экспериментирования. Оно просто ставило несколько иные эксперименты, чем общество советское. И сам этот факт легитимизировал всяческие попытки ограничения свободы в целях устройства "светлого будущего".

Характерно, что страны Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), продвинувшиеся в деле трансформации сталинистской экономики значительно дальше Советского Союза, ограничивались все же поиском социализма с человеческим лицом, не стремясь очистить себя от всяких пут, сковывающих свободу.
Двигаться к ней было, так сказать, не модно. Мода же состояла в том, чтобы найти лучший вариант экспериментаторства и построить, наконец, счастливый мир, далекий от бед как капитализма, так и сталинского социализма. Югославская система рабочего самоуправления, чехословацкий социализм с человеческим лицом, венгерский гуляшный коммунизм — все это были различные проявления новой волны социального экспериментирования, захлестнувшей ЦВЕ в 50-60-х гг.

Можно ли было от хрущевско-косыгинской эпохи в СССР ждать многого, если вопрос о радикальном отказе от социального экспериментирования даже не стоял в мире на повестке дня? Можно ли было надеяться на то, что страна, еще недавно считавшая себя пионером этого экспериментирования, вдруг станет нормальной, заурядной и уныло-уныло рыночной? Естественно, нет. Все по-прежнему жаждали великих свершений, хотя в 60-70-х гг. у советских людей они связывались уже не с мировой революцией и не с героизмом строек первых пятилеток, а с быстрыми темпами обретения отдельных квартир, личных автомобилей, полных холодильников и модных гардеробов.
Истинное расставание с иллюзиями — это уже эпоха конца 70-х, а главное, 80-90-х гг. Сначала либеральная волна захлестывает страны Запада. Успех чилийских экономических реформ, тэтчеризм и рейганомика, затем — приватизация во Франции, приватизация в Австрии, торможение шведского социализма в эпоху прихода правых к власти, ирландское экономическое чудо... Нельзя сказать, что в странах Запада тогда наметилось поистине массовое движение к свободе, но бесспорно одно: идеи социального экспериментирования оказались серьезно дискредитированы в интеллектуальных кругах.

Для стран ЦВЕ именно такой поворот оказался принципиально важным. Если мы, в принципе, отказываемся от экспериментов, то, значит, надо без всяких затей строить примерно такую же систему, какая функционирует на Западе. Именно это соображение обусловило чрезвычайно быструю трансформацию, которая произошла в ЦВЕ на рубеже 80-90-х гг.
Внешним толчком к переменам стало ослабление хватки восточного соседа. Но сам характер перемен определялся не столько слабостью Советского Союза, сколько слабостью идеологии социального экспериментирования, потерявшей свою легитимность практически во всем мире, да к тому же практически во всех социальных слоях и интеллектуальных группах.

Именно на этой волне происходит в России очередной рывок к свободе. Происходит он несколько позже, чем в странах ЦВЕ, и характеризуется гораздо большими издержками, поскольку в интеллектуально-культурном плане наша страна оказалась сильнее отдалена от мировых интеллектуальных центров, чем, скажем, Венгрия или Польша. Но все же в 1990 г. руководством страны был прямо поставлен вопрос о переходе к рыночной экономике.

К рынку через инфаркт

В обществе, не знавшем свободы, новые веяния воспринимались по-разному. Один из либеральных российских экономистов — Виталий Найшуль — вспоминал свой разговор с заведующим отделом сельского хозяйства Госплана, состоявшийся еще в начале 80-х гг. "Сейчас председателя колхоза может хватить инфаркт от того, что он получит властное воздействие от меня, — заметил этот крупный советский чиновник. — Если я как функция ухожу, то он должен получать инфаркт от чего-то другого". Комментируя это, Найшуль отмечал, что люди, придумавшие хозрасчет и аренду, не понимали такой простой вещи. Люди из советских академических кругов не обладали достаточной жесткостью мысли.
Из этой фразы об инфаркте, брошенной случайно неким оставшимся для нас неизвестным чиновником, проистекает фактически вся "теория шокотерапии". Любого из нас излечивает от неспособности к эффективному труду некий "шок". Хозяйственная свобода — это в то же время и хозяйственная ответственность.

Начало либерализации в СССР можно отнести к концу 80-х гг., когда возникли кооперативы, была разрешена индивидуальная трудовая деятельность, стали выходить из-под жесткой министерской опеки госпредприятия, а в политической сфере прошли первые относительно свободные выборы.
В 1991 г. либерализация в известной мере затронула оптовые цены, сделав часть из них договорными. Но в полной мере переходом от административной экономики к экономике частично свободной стали гайдаровские преобразования, осуществленные на рубеже 1991-1992 гг., когда либерализации подверглись розничные цены.
Настоящие реформы пошли в России, собственно говоря, именно тогда, когда представление о необходимости "инфаркта" стало доминировать у людей, наделенных властью принимать решения. Не только председатели колхозов или директора предприятий, но любые работники, функционирующие в рыночной среде, должны, обладая свободой, чувствовать в то же время ответственность за свои действия. Если не перед властной вертикалью, то перед безличной силой, которую принято называть рынком. Или, скажем проще, перед потребителем.
Конечно, освобождение цен не завершило процесс либерализации. Не менее важным для осознания возможности "инфаркта" стало растянутое на все 90-е гг. медленное снятие с предприятий государственной опеки, выражающейся в субсидиях, льготных кредитах и т.д. До сих пор Россия в полной мере рыночной экономикой не является. Но все же значение гайдаровских преобразований трудно переоценить.
В "инфарктном" смысле любой переход к рынку — шокотерапия. Тем не менее, отказ от догм социализма вывел на передний план новый вопрос. Теперь уже спор шел не о том, нужно ли двигаться к рынку или следует сохранить основы коллективистской системы. Спор шел о темпах перехода, о том, нужно ли радикально устранить все ключевые элементы административной экономики или же следует постепенно, осторожно демонтировать старую конструкцию, заменяя ее плохо работающие части новыми, взятыми из арсенала рыночного хозяйства. Фактически это был спор о способности восприятия Советским Союзом (Россией) рыночной свободы.
Одна часть политиков и экономистов полагала, что свобода в значительных дозах опасна для страны, чревата сильным шоком, который может принести больше вреда, нежели пользы. Эти люди выступали за постепенность, за градуализм.
Их оппоненты, напротив, полагали, что постепенность лишь продлевает агонию системы, не дает сформироваться эффективной работоспособной экономике. Быстрые же перемены, несмотря на трудности, которые они несут значительной части населения, разом способствуют оздоровлению. Советская экономика, полагали сторонники быстрых перемен, сможет сразу же пройти через этап структурной перестройки и начнет приспосабливаться к требованиям мирового рынка.
Поначалу в споре доминировали сторонники градуализма. Проявлением этого стало то, что Горбачев отказался от реализации программы "500 дней". В конце 1990 г. он отдал хозяйственные преобразования в руки Валентина Павлова, который предпочитал осуществлять структурную перестройку, контролируемую административным центром, не слишком доверяя экономической свободе.
Но затем ситуация изменилась. Ельцин поручил реформы Егору Гайдару, являвшемуся сторонником сравнительно быстрой трансформации. В плане осуществления собственно экономических преобразований такой подход эффективнее градуализма. Но не следует все же считать его панацеей.
Постепенность трансформации меняет менталитет общества, поскольку начало и конец либерализации в широком смысле слова разделяет смена поколений. Нынешний российский реформаторский откат, сопровождающийся попыткой очередного огосударствления ряда компаний, связан в том числе и с тем, что ментальное движение общества к свободе шло медленнее, чем снятие административных ограничений, характеризовавших старую советскую экономику.
Россия не имела той базы, на которой выстраивали свою либерализацию страны ЦВЕ. Даже в Польше, Чехии, Словакии и странах Балтии, осуществивших быстрые перемены, культурный фундамент свободы закладывался гораздо раньше, чем у нас. Либерализация 90-х гг. во многом трансформировала и российскую экономическую культуру. Поэтому в обозримой перспективе нас ждет новый виток движения к свободе.

Назад

Наверх