"Всё начиналось с выступления рабочего Тихомирова, члена ЦК КПСС, эдакого классического послушного и исполнительного псевдопередовика. Таких в недавнем прошлом было много, они являлись как бы выразителями позиции рабочего класса и от его имени поддерживали и одобряли любые, самые авантюрные решения партии и правительства" - такой универсальный образ нарисовал в своей первой книге, вышедшей в конце 1980-х, народный депутат Борис Ельцин.
Наш герой - не Тихомиров. Но тоже передовой рабочий, однажды вознесшийся на вершину партийной власти, - Владимир Петрович СМИРНОВ, регулировщик радиоаппаратуры ЛОМО, член бюро Ленинградского обкома КПСС в 1988-89 годах.
"Дорогие разбежанцы!"
- Владимир Петрович, как Вы, рабочий, оказались в бюро обкома КПСС?
- Кому это пришло в голову - не знаю. Я многие годы работал на ЛОМО регулировщиком радиоаппаратуры, затем создал на предприятии совет трудового коллектива, стал депутатом районного совета. Был делегатом перестроечной XIX партконференции, выступил на ней и, наверное, одним из первых возразил Горбачеву. Он предлагал провести переаттестацию коммунистов, а я выступил против и до сих пор считаю, что сделал правильно. Одним из немногих - по крайней мере, среди тех, кого показали по телевидению, - усомнился в результатах конференции. Все выступавшие говорили о ней в восторженных тонах, а я сказал, что не понимаю, как за четыре дня можно принять такое огромное количество программных документов. Ведь на их обсуждение и доработку просто не было времени!
- То есть Вас как будто бы взяли на заметку...
- Через три-четыре месяца меня пригласили к Горбачеву на совещание о работе предприятий в новых экономических условиях. Я должен был выступать, готовил доклад. Но слова мне не дали. Когда я обратился к Горбачеву, он ответил: "Ну, не каждый раз выступать". - "Так хотел же дело говорить!" - "Ничего, не каждый раз".
Вскоре меня послали в Италию: встречался с рабочими, выступал на предприятиях, давал интервью. Поездка закончилась неожиданно: в Армении случилось землетрясение и прозвучала команда собираться - я в тот же день улетел домой.
И тут - Ленинградская партийная конференция. Знал, что меня собирались ввести в члены обкома, - иначе бы не послали за границу. А тут вдруг избирают в бюро. Подумал, что неплохо я себя в этой Италии проявил.
- Какую роль отводили Вам в обкоме? Ведь рабочий в высшем партийном органе был нужен только "для галочки"...
- Поначалу Юрий Филиппович Соловьев, первый секретарь обкома, не нагружал меня поручениями. Первые три месяца я сидел, слушал. Потом начал где-то выступать, высказывать свое мнение. Он это почувствовал, стал что-то поручать. В течение первого года и кругозор мой стал пошире, и контакты серьезнее. Я понял, что можно действительно что-то изменить. Поэтому вел себя если не понахальнее, то уж точно свободнее - в высказываниях, в постановке вопросов.
- Избрание в бюро обкома означало переход в элиту. Значит ли это, что рабочий переставал ходить на завод, а доярка появлялась на ферме по праздникам?
- Нет, что Вы. Я же любил свою работу, многие годы ездил в командировки, устанавливал звукотехническую аппаратуру в Кремлевском дворце съездов, во дворце Ленина в Баку, дворце искусств в Узбекистане... Мы не только настраивали технику, но и проводили международные кинофестивали, съезды, торжественные собрания. Когда сидишь за звукорежиссерским пультом - это совершенно особое чувство: ведь полностью отвечаешь за проведение съезда или концерта.
- А как же партийный пост?
- А я в ответ скажу, что вместе со мной в бюро обкома были Жорес Иванович Алферов и Владислав Игнатьевич Стржельчик. С ними мы контактировали очень хорошо и частенько вместе отстаивали свою точку зрения. Нередко критиковали бюро, что-то, конечно, и поддерживали. С Жоресом Ивановичем мне было очень приятно работать. Нас в Шахматном зале Смольного даже рассадили, потому что мы всегда выступали с одной позиции.
- Ленинградский отряд коммунистов, по традиции, считался довольно консервативным. Были ли у Вас сомнения в том, что перестройка, в принципе, нужна?
- Нет, осознание, что перемены необходимы, наступило у меня гораздо раньше. Не помню, в каком году, я как звукорежиссер проводил какое-то совещание в Баку. Приехал Брежнев.
Он должен был в один день сделать два доклада. Первый - для нефтяников, другой - для партхозактива. И вот такая картина... Начало совещания. Брежнев встает к трибуне, начинает делать доклад: "Дорогие разбежанцы!" (Это "азербайджанцы" значит.) Я регулирую звук. Вдруг, смотрю, к Алиеву - он в президиуме сидит - подбегает его помощник. А поскольку я сижу на микрофонах, включаю в наушники звук. Помощник говорит: "Гейдар Алиевич, Брежнев читает не тот доклад". Алиев в ответ: "Подойди и поменяй". Помощник идет к Брежневу, пытается взять - безуспешно. Возвращается к Алиеву: "Не отдает". - "Ну, ладно, я сейчас сам".
Алиев подходит к Брежневу, поворачивает его от зала, вынимает у него из рук доклад, сует другой, разворачивает обратно... А Брежнев опять: "Дорогие разбежанцы!" Ему было абсолютно все равно, что он читает.
И вот тут мне стало страшно - как так может быть!? Конечно, систему надо было менять. Не только руководителей, но и идеологию. Только, на мой взгляд, реформы можно было сделать спокойнее. А тут все сразу покатилось - и цены, и забастовки, и Чернобыль... Всё в одну бочку - и привет.
Домой приходили смотреть в холодильник
- В 1989 году большинство членов бюро обкома на первых альтернативных выборах выдвинулись в народные депутаты СССР. Вы стали кандидатом по Калининскому округу...
- Меня выдвинуло и очень активно поддерживало ЛОМО. А затем я ходил по предприятиям, рассказывал о себе. Задавали вопросы - отвечал. Не только о политике, но и об образовании, искусстве, литературе. Даже "Антидюринг" приходилось вспоминать! Особенно тяжело было в Политехническом институте - оплоте демократически настроенной интеллигенции: там мне серьезно потрепали нервы. Но считаю, что достойно вышел из положения - в институте проголосовали за меня.
- Какие вопросы задавали?
- Вопросы были острыми. В основном, о бюро обкома - как я дошел до жизни такой, что там оказался? Обвиняли, что делаем не то, что надо. Приходилось объяснять, рассказывать, защищаться. Нападающих было гораздо больше, чем доброжелателей. Но самое страшное - это встречи у метро, когда тебя окружает не меньше сотни человек. Публика абсолютно неконтролируемая, спросить могут всё что угодно. Приходили даже домой в холодильник смотреть - время-то было голодное...
Кроме того, я же не мог один у метро стоять: должны быть хоть два человека, которые в тяжелую минуту зададут какой-нибудь выигрышный вопрос. Иначе могут замордовать! А тут стоит родная душа: "Владимир Петрович, Вы ведь работаете на предприятии. А куда ездили в командировки?" Или: "Сколько у Вас орденов?" Публика замирает, ждет. "Да ничего у меня нет, никаких орденов! Только юбилейная медаль "20 лет Победы над Германией", в армии получил".
На тех выборах приходилось много нового придумывать на лету. Скажем, в моем доме на Гражданке живет много "зенитовцев", в 1984-м они выиграли чемпионат... Я - страстный болельщик "Зенита" и очень гордился лозунгом: "Вы болеете за "Зенит", а мы болеем за Смирнова, потому что Смирнов болеет за Вас". На улице оркестр играл: "Голосуйте за Смирнова, всегда будете здоровы!"
- В 1989 году Вы участвовали в предвыборных теледебатах - первых не только в Ленинграде, но и во всей стране.
- Ну, дебаты я выиграл. Это мне все сказали - и противники, и друзья. Мне было проще, потому что у меня была четкая программа, а у моего конкурента - Александра Демидова - программы не было. Вся его выборная кампания строилась на отрицании, поэтому он и победил!
Самое главное: ко мне приклеился ярлык - "Последняя надежда обкома". По большому счету, это так и было. Я ведь вышел во второй тур выборов, в то время как все остальные партийные руководители проиграли уже в первом!
Демидова выдвинули в последний момент. У него был беспроигрышный вариант: он нигде не "светился" и был экологом. А тогда вопрос дамбы был очень серьезным.
Когда меня спрашивали про дамбу, я говорил: "Ничего не знаю. Надо назначать независимую экологическую экспертизу". Хотя, честно говоря, видел макет дамбы. В одном из зданий на Гражданском проспекте раньше демонстрировали уменьшенный макет: дамба, Нева, Финский залив с глубинами. Я сам видел: когда наливали чернила, открывались ворота - нигде не оставалось застойных мест. Всё очень хорошо работало. Может быть, наврали - кто его знает? А ведь в итоге оказалось, что дамба нужна.
- Какие отношения были у Вас с демократической оппозицией, с Народным фронтом?
- Они, безусловно, не хотели, чтобы я стал депутатом. Даже не я конкретно, а человек из обкома партии. Претензии были не к Смирнову, а к члену бюро обкома.
Методы были разные... Когда-то на ЛОМО работала девушка, которую по какой-то причине определили в психиатрическую больницу, - я тогда даже ничего не слышал об этом. И вдруг на одной из встреч с избирателями она встает: "Да, это тот Смирнов, который меня посадил в дурдом!" А что я могу ответить? Уже сказали, что я её посадил... Вот черный пиар.
Хотя... Я много раз выступал на телевидении и однажды участвовал в передаче вместе с Мариной Салье, одним из лидеров Народного фронта. Она мне тогда сказала: "Вы - единственный человек из обкома, с которым бы я работала".
Во время выборов ко мне приходили конкуренты и говорили: "Петрович, ты Верховный совет Союза пропусти, а на выборах народных депутатов России мы тебя выдвинем и поддержим".
Я не мог согласиться. С одной стороны, мне никогда не хотелось лезть во власть - у меня была работа, которую я любил, хороший заработок. Но поскольку мне оказали доверие, отказаться я не мог.
Во втором туре выборов я уступил Демидову и успокоился. А когда начались выборы народных депутатов РСФСР, мне действительно стали звонить из Народного фронта. Сказал: "Нет, ребята, я наелся".
- Почему руководители обкома выдвинулись кандидатами на выборах? Вряд ли они не знали о своей непопулярности.
- Стереотип сработал: не ожидали, что могут проиграть, - иначе трудно объяснить. На мой характер, я бы не полез. Но если тебя не выбрали, кому ты нужен? Выиграл бы Соловьев выборы - остался бы первым секретарем. А раз не выбрали - всё, человек пропал.
- На фоне последующих выборов как Вы оцениваете то первое голосование в 1989 году? По накалу страстей, по честности?
- Сейчас всё делают деньги. Ходят какие-то люди, предлагают по 50, по 100 рублей за голос. Поэтому я в последних выборах не участвовал.
- Вы удивитесь, но Ваш бывший конкурент Александр Илларионович Демидов сегодня говорит то же самое. И тоже на выборы не ходит.
В "Волгу" не поместиться
- Как в обкоме восприняли поражение на выборах?
- Сразу после выборов вновь избранных депутатов пригласили на бюро обкома партии. Лица у депутатов, как мне показалось, были несчастные... Хотя тем, кто прошел на отрицании, возможно, было хорошо.
Мы, члены бюро обкома, сидели за столом, депутаты - в зале. Поднялся Анатолий Собчак и бросил в президиум: "Депутат - это совсем не то, что вы думаете. Депутат - это законодатель. Он не сопли вытирает детям, а работает с законом, следит за исполнением принятых законов". Мне это запомнилось, потому что я отреагировал на речь Собчака, сказав, что, может быть, я не очень понимаю законодательный уровень, но думаю, что нужно работать и с людьми... Ведь будучи депутатом районного совета - понимаю, что уровень несравнимый, - приходилось и в семью идти, и с соседями разбираться, помогать квартиру отремонтировать или трубу...
Вот, например, Михаил Панфилович Панфилов, создатель ЛОМО. Он был депутатом Верховного Совета, но, тем не менее, вел прием, помогал с жильем, с бытовыми проблемами. А Собчак сказал, что это не наше дело.
- Но ведь Панфилов фактически не имел отношения к законотворчеству, как и все остальные депутаты.
- Конечно. Но впервые о том, что депутат - законотворец, я услышал от Собчака. Наверное, так оно и должно быть, но мы тогда к этому были не приучены. Поэтому и в депутаты выбирали: девочка, комсомолка, спортсменка, рабочий и так далее - всякой твари по паре.
- Вскоре после выборов в городе поменялась власть. На смену Юрию Соловьеву пришел Борис Гидаспов.
- Я хорошо помню бюро обкома, на котором снимали Соловьева. Утром приехал Горбачев, сказал: "Мы сейчас с Юрием Филипповичем поедем по городу, а вы садитесь, определяйтесь с кандидатурой первого секретаря". Вроде как Соловьеву подмигнул: сами справятся. И уехали, кажется, на Кировский завод.
Мы долго сидели молча, думали. Вдруг Герасимов, первый секретарь горкома, говорит: "Ребята, давайте все-таки Юрия Филипповича!" Я не выдержал: "Да какого Юрия Филипповича! Нужен абсолютно другой человек". И предложил Гидаспова. Тот в ответ: "Да ты что, с ума сошел, я же не ленинградец!" Я говорю: "Ну и что, нас, ленинградцев, здесь много!" Жорес Алферов тут же меня поддержал.
Горбачев с Соловьевым приехали поздно вечером, спрашивают: "Ну как?" Встает Герасимов. Я увидел, как у Горбачева буквально перекосилось лицо, - он, видимо, подумал, что мы выдвинули Герасимова. И не знал, что делать дальше!
Герасимов говорит: "Вот, Михаил Сергеевич, мы подумали и решили выдвинуть Гидаспова". Горбачев, как услышал "Гидаспов", сразу заулыбался, похлопал Соловьева по плечу: "Я же говорил, что они сами разберутся". А вскоре Соловьева исключили из партии.
- Как Вы это тогда оценили?
- Так я и предложил его исключить. Собрали нас утром после передачи Невзорова о том, как бывший первый секретарь обкома купил "Мерседес". Соловьев пришел на это заседание, говорил: "У меня большая семья, мне в "Волгу" не поместиться" - такие у него были оправдания.
Долго обсуждали. Я выступил и сказал, что в то время как нас поливают грязью со всех сторон, нам еще не хватало, чтобы наш бывший руководитель так поступил. И предложил исключить Соловьева из КПСС. Это решение приняли. Но в Москве нас не поддержали, и в партии он остался.
"Володя, куда тебя заносит?"
- Владимир Петрович, а Вы на трибуне стояли во время демонстраций - 7 ноября, 1 мая?
- Стоял, конечно.
- И какие ощущения?
- Ужас - чего там говорить. С колонной ЛОМО я всегда шел до трибуны, затем поднимался наверх и практически всю демонстрацию наблюдал оттуда.
В перестройку, в отличие от застойных лет, это было очень интересно. Шли и анархисты, и зеленые, и Народный фронт - кого там только не было. Я смотрел и все время думал: когда же все это закончится? Не демонстрация, а вот все это? Уже невооруженным глазом было видно, что система разваливается.
Ну, и представьте настроение на трибуне - люди привыкли слышать: "Ура!" и "Да здравствует!" А тут кричат: "Пошел вон!"
Я впервые попал на трибуну в то время, когда все утро гремело "Ура!", а после демонстрации мы спускались в буфет: по рюмочке выпили, закусили - и по домам. Но в перестройку уже было не до того: стояли, внимательно смотрели, очень напряженно слушали. Это был уже не праздник, а работа.
Рядом стояли другие рабочие - Валентина Романовна Паршина (помните - бригадир фирмы "Лето"?), Виктор Степанович Чичеров с Металлического завода... Кстати, Паршину я уважаю: она хороший человек, и на работе ее любили. А Чичерову в последние годы, когда о нем появились критические статьи и фильмы, было явно обидно: он ведь действительно работал. Другое дело, что они, может быть, говорили что-то не то и голосовали как-то не так. Ну, тут я ничего не могу сказать... Я, во всяком случае, и говорил, и голосовал честно.
- А какая была атмосфера в Смольном в конце 1980-х?
- Могу сказать одно: никакой паники не было. Работали нормально. Хотя, наверное, были озадачены: ведь уже представляли ход дальнейших событий и готовили какие-то "аэродромы".
Первый секретарь Ленинградского обкома - это же огромная величина. Но - показательный момент - Гидаспов не очень хотел идти на эту должность. Конечно, он был директором крупного института, членом-корреспондентом, но все это не идет ни в какое сравнение с главным кабинетом в Смольном! И все же он не хотел: его действительно уговаривали, убеждали. Вот это и был первый звонок. Но чтобы паника... Нет, не было ее.
Хотя в обкоме, конечно, оторвались от горожан. Как раз в те дни, когда снимали Соловьева и ставили Гидаспова, мы засиделись допоздна. Жорес Алферов повел меня в буфет, в котором я прежде не был. А там пирожки с мясом, бутерброды с ветчиной - набрали полную тарелку. Буфетчица говорит: "72 копейки". Или 27 - я уже не помню.
Мы пришли в ярость. Вернулись в зал бюро обкома, говорим: "Да что же это такое, озверели вы, что ли? Так же нельзя! В городе с продуктами плохо, цены растут... А в Смольном на 27 копеек можно полную тарелку набрать!"
- Вы выдвинули Бориса Гидаспова в первые секретари обкома, однако Ваша партийная карьера завершилась вскоре после его избрания.
- Соловьева сняли весной, летом мы его исключили из партии. А осенью в Таврическом дворце была конференция, и меня сразу же вывели из бюро.
- Причину как-то объяснили?
- Нет, конечно. Я даже и не ждал, что кто-то объяснит.
- И с Вами не пытались поговорить?
- Нет. А зачем? Я вел себя так, как не было принято. Говорил: "Черное - это черное, белое - это белое". Раз выслушали, два выслушали... Помню, на каком-то активе редактор "Ленинградской правды" Варсобин сказал мне: "Володя, куда тебя заносит?" - "Никуда меня не заносит, все нормально, по-моему". - "Ты прав, но нельзя так говорить". - "Может быть, и нельзя. Но, извини, я человек простой".
- Можете привести пример Вашей жесткой позиции?
- Ну, например, я первым назвал выставку "Интенсификация-90", широко разрекламированную в печати, - "интенсификцией". Сказал, что давным-давно пора вернуть этой "потемкинской деревне" прежнее назначение - сделать центр досуга для подростков.
Выставка и началась-то с казуса. При входе в павильон стояла большая фотография рабочего, который что-то обтачивал напильничком. На открытие приехал Лев Николаевич Зайков, член Политбюро. И случился скандал: у нас тут интенсификация, ускорение, достижения народного хозяйства, а на входе - рабочий с напильником!
После статьи про "Интенсификацию-90" меня стали поддерживать многие. Когда состоялся первый тур голосования, пришло большое количество записок, где было сказано: "Молодец".
- Как сейчас Вы относитесь к коммунистической идее?
- Никак не отношусь. После того, как меня вывели из обкома, я понял, что оттуда ничего не дождаться - не для себя, конечно, а для общества.
Знаете, у нас на ЛОМО была девчонка - махровый ортодокс. У нее Маркс в голове, Ленин... Спорить с ней было бесполезно. В ответ: "Так и только так!" И я представил: ведь незнакомый человек и обо мне так думает! Мне ужасно стало. Как мурашки по коже.
Я не бросал партбилет, не выходил из партии - просто спокойно отошел в сторону. И когда впоследствии ко мне приходил Тюлькин и говорил: "Володя, давай к нам", я отвечал: "Нет, Витя, всё".
- А в августе 1991 года Вы что делали?
- В августе 1991-го я, между прочим, был на Дворцовой площади. И с удовлетворением увидел плакат на здании Генерального штаба: "Мы - с вами!" Там, на площади, слушал Собчака, Лихачева... Я считаю, что все произошло правильно.
- А кто из современных политиков Вам близок?
- В правительстве мне нравится Жуков. Мне он кажется абсолютно трезвым, логичным и делающим дело человеком. Мне нравится его лицо, то, что он никогда не жестикулирует, не кричит. Мне кажется, он работает, приносит пользу.
А из политиков... Когда-то мне нравились Немцов, Хакамада. А сейчас не нравятся. Они предлагали очень много разумного, а потом не смогли ничего сделать. Нет у меня сейчас человека, о котором я бы сказал: "Да, за него я двумя руками!" Зюганов? Тут все понятно. Явлинский? А кто там есть еще?
Недавно товарищ рассказывал мне о том, что творится на Северном флоте... Когда три лодки на плаву. И Путин, наверное, хочет чего-то добиться. Но получается ли, сказать очень сложно.
- Уже довольно много времени прошло, чтобы получилось...
- В том-то и дело. Два года осталось. Что он сейчас - выгонит негодных министров и наберет новых? Не проверить, не испытать. Поэтому, конечно, определить перспективы очень проблематично. Но хочется верить в светлое будущее. Я недавно на пенсию вышел, пенсия у меня хорошая. Маленькая, но хорошая!
- Вы совершенно не такой, как я думал.
- Почему?
- Я по-другому представлял себе члена бюро обкома партии.
- Я и сам себя как члена обкома плохо представляю.
За зубцами Кремля теряется чувство реальности На дверях кабинета Сергея Цыпляева уже шесть лет нет таблички "Полномочный представитель Президента Российской Федерации".
Последняя надежда обкома "Всё начиналось с выступления рабочего Тихомирова, члена ЦК КПСС, эдакого классического послушного и исполнительного псевдопередовика.
Двести лет "гурьевской каши" трудный путь российского Минфина У первого главы этого ведомства Алексея Ивановича Васильева Минфин был просто "лавочкой".
