Взгляд	26/12/2005

Вот, собственно, и всё? // К 100-летию Даниила Хармса

Глеб СТАШКОВ

В Петербурге отпраздновали столетие Даниила Ивановича Ювачева, более известного как Хармс. Провели то ли фестиваль, то ли парад абсурда. Абсолютно излишняя затея. Не нужно обладать юмором Хармса, чтобы лицезреть подобный парад ежедневно.

Собственно, ежедневному параду абсурда и было посвящено все его творчество. Но это, так сказать, неофициальная часть мероприятий. Самодеятельность.

Кроме того, повесили мемориальную доску на ул. Маяковского (бывшей Надеждинской), где Хармс жил. Повесить ее собирались еще летом, но тогда вышла путаница с какими-то согласованиями. В итоге ее привезли, показали и увезли. Если бы я писал школьное сочинение, я непременно закончил бы его так: "Мы видим, что творчество Д. Хармса актуально и в наши дни". И за раскрытие темы получил бы заслуженные пять баллов.

Продолжаем раскрывать тему. Питерское телевидение (я видел на сайте) сообщило, что голландцы сняли по Хармсу фильм. Который покажут при этом в Русском музее.

Просто в Русском музее открылась выставка к 100-летию Хармса. Называется она "Чудотворец был высокого роста".

Хармс действительно был высокого роста. Но дело не в этом. Если это такое чувство юмора устроителей выставки, то я в восторге. Это цитата из "Старухи". Так назывался рассказ, который хотел написать персонаж, от имени которого ведется повествование. И прототипом которого, безусловно, был сам Хармс. Так вот, рассказ должен был быть о чудотворце, который живет и не творит чудес. "Он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь ни одного чуда".

Еще цитата: "Я хватаю перо и пишу: "Чудотворец был высокого роста". Больше я ничего написать не могу". Он в итоге так и не напишет.

Ребята, это вы не творите чудес. И слава Богу. Я не большой поклонник русской живописи, но готов признать, что в Русском музее чудес хватает. Да и Хармс их творил в достаточном количестве. Если, конечно, не сравнивать объемом с нынешними писателями. И принять во внимание раннюю (хотя почти классическую - 36 лет) смерть в тюремной больнице.

Впрочем, я разошелся. Так можно превратиться в современного хармсиста. А я их вообще-то недолюбливаю. Для них он первый перформансист и предтеча их бессодержательных попыток сделать чего-то в искусстве. А это неправильно.

А если неправильно это, то тянет выставить бедного Хармса в виде очередного "нашего всего". Каковым в масштабах российской истории, как известно, является Пушкин (и ведь уже сколько лет, хотя придумал это не большого ума критик Аполлон Григорьев), а в масштабах советского Ленинграда становятся и скоро прочно установятся Бродский с Довлатовым. Все места заняты. Может, и к лучшему. Только Хармсу остается быть "культовой фигурой". Хуже некуда. Это после смерти.

А меня давно волнует вопрос, почему Хармса и его друзей-писателей постигла такая жестокая судьба при жизни. Сам Хармс - я уже написал. Его лучший друг - поэт Введенский - расстрелян в тюрьме при наступлении немцев. Поэт и остряк Олейников - расстрелян. Заболоцкий - отмотал полный срок в лагерях, после чего начал писать "Не позволяй душе лениться" и попал в советские школьные учебники. То есть в творческом плане тоже расстрелян. Из совсем близких более или менее благополучно прожил, пожалуй, только Шварц.

Хотя в его "Драконе" антисталинского в разы больше, чем во всем, что сквозь лупу нашли у Хармса. Была одно время такая мода. Ведь что нашли? Елизавета Бам, которую забирают непонятно за что. Такая же ситуация в рассказе "Помеха". При том, что ничего из этого не было напечатано. И детский стишок про человека, который непонятно куда исчез. Ну, запись в дневнике в день убийства Кирова, что теперь, мол, хорошего не жди. Все. Маловато для борца с режимом. Даже подпольного.

Время было такое, скажете вы. На это я отвечу кощунственно. По крайней мере, так может показаться любителям изящной словесности. Сталин вообще-то к писателям относился достаточно либерально. Не надо падать в обморок. Просто, если сравнить с военными, которых он боялся, или со своими коллегами по партии, которых он не боялся и которые уже с конца 20-х лизали ему сапоги, то станет ясно, что я имею в виду. Конечно, Мандельштам, Бабель, Пильняк и множество рангом поменьше.

Но Бабеля, в конце концов, ненавидел Буденный - какая-то причина. Мандельштам написал про пальцы, которые "как черви жирны", а Пильняк - "Повесть непогашенной луны". И то, и другое в то время само по себе приговор. Цветаева - формально сама.

Но Сталин выпустил за границу Замятина. Не тронул Булгакова, хотя тот звонил ему, писал и вообще всячески досаждал. Да и изъятое при обыске "Собачье сердце" - тоже не классика соцреализма. Гнобил, но ведь не тронул Зощенко и Ахматову. Хотя я читал ахматовские стихи, восхваляющие Сталина. (Я не в осуждение: без них мы, может, никогда не прочитали бы "Этногенез и биосферу Земли", так как ради вызволения из лагерей автора этой книги стишки и были написаны). Это - редкая бездарность, неотличимая без подписи от подобного творчества тех лет. За одно это можно было расстрелять. За нерадивое отношение к делу. К самому главному, заметим, делу. Делу лизания вождю соответствующих мест. От "взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и моленной" (это из Жданова) можно было бы ожидать чего-нибудь поизысканней.
Также "сомнительный" Пастернак вообще пострадал уже при "либеральном" Хрущеве.

А тут - какие-то абсурдисты-остряки. Детский поэт Хармс, напечатавший при жизни одно "взрослое" стихотворение. По-моему, самое первое. Какое кому до них дело?
Можно сказать, что талантливая личность никогда не укладывается в рамки жесткой системы. Но ведь укладывались же. А бесспорно талантливый Алексей Толстой даже с комфортом. Правда, это немного из другой оперы.

Толстой говорил: "Пока я писал его ("Петра Первого" - Г.С.), видишь ли, "отец народов" пересмотрел историю России... Мне наплевать! Эта гимнастика меня даже забавляет! Приходится, действительно, быть акробатом".
Хармс акробатом не был. Хотя, по другим воспоминаниям, он ходил на руках по решетке балкона, приводя в ужас и восторг сотрудниц "Детгиза".

Да, он был экстравагантен. Хотя бы одно - детский поэт, пишущий: "убивать детей, конечно, жестоко, но надо же с ними что-то делать". Но экстравагантен в меру. И, как бы сейчас сказали, стильно. "Когда он шагал по улице с черной бархоткой на лбу, в жилете и крахмальном воротничке, в брюках, до колен запрятанных в чулки, размахивая толстой палкой, то на него мало кто оглядывался" (Е. Шварц).
Не эпатажник - или в меру. Не сатирик - это значит слишком сужать его творчество. А кто?

Я думаю, Хармс был просто новатором в литературе. Таким же, как Беккет или Ионеско. Просто, как и всех русских писателей, его угораздило родиться не в то время и не в той стране. В крайней степени угораздило.
Но пора отвечать на мною же поставленный вопрос. Почему именно их и так жестоко?

Ответа есть два. Хармса, думаю, нельзя причислять к жертвам непосредственно сталинского террора. Только не подумайте, что я сталинист. Я имею в виду, что Бабеля расстреливали непосредственно с ведома Сталина. А кто такой Хармс, уверен, Сталин знать не знал. Это уже на месте постарались. Да и Маршак, учитель в детской литературе, мог бы словечко замолвить.
Второй ответ более сложен. Мне кажется, любая система терпит критику. Держал же Сталин Зощенко, выходил же в советские годы журнал "Фитиль". Но признать систему абсурдной - это самый страшный грех. Это рушит систему напрочь.

А уж еще страшнее грех - жить в этой системе, все понимать и оставаться человеком. И говорить о том, что кругом - абсурд.
Я думаю, это и есть самая высокая степень свободы. "Индивидуальность - это все, чем обладает человек", - говорил Хемингуэй. Он считается у нас средненьким писателем. Наверное, потому что изрекал подобные мысли. Вроде как банальные, но правильные. Я вот борюсь за свою индивидуальность, сколько себя помню. Даже подражая. Я курить начал с трубки. Как Хармс. Я прочитал всех его любимых писателей. Хотя найти английского поэта Эдварда Лира было очень нелегко.

А теперь несколько слов об искусстве. Думаю, некоторые направления в нем тупиковые. Например, обожаемый мною Малевич. Его нельзя продолжать. Просто некуда.
Возможно, и Хармса. А возможно, и нет. Мы этого не знаем. И никогда не узнаем. Благодаря больнице Новосибирской тюрьмы. Невеселый какой-то юбилей.

"Вот, собственно, и всё".

Назад

Наверх