Двадцать лет спустя	19/12/2005

Семь кругов России // Круг третий - собственность

Дмитрий ТРАВИН

"Тащи с работы каждый гвоздь - ведь ты рабочий, а не гость". В советскую эпоху сия незамысловатая "мудрость" была известна каждому, причем редко находился такой праведник, который не попытался бы ей следовать. И отнюдь не из-за всеобщего стремления к воровству. Русский "народ-богоносец" вряд ли может быть сочтен образцом честности, но и в криминальные образцы нас записывать не стоит.

Проблема состояла в неурегулированности отношений собственности. Не имелось четкого разграничения того, что кому принадлежит. Фактически мы всегда исходили из представления о нашем совместном с государством владении имуществом, хотя такого рода интерпретация законодательства не содержалась ни в каких учебниках.

Строгость российских законов, как мы знаем, всегда смягчала лишь необязательность их исполнения. Соответственно, абсурдность советской экономической системы становилась не столь страшной по той причине, что система на практике оказывалась несколько иной, нежели в теории.
Если бы государственной собственностью распоряжалось только государство в лице московских чиновников, то мы, наверное, в какой-то момент бурной советской истории вообще бы не выжили. Яркий пример строгого следования политике партии - голод 30-х гг. на Украине.

Развитие событий тогда шло в полном соответствии со сталинским курсом индустриализации. Государство, пользуясь возможностями "диктатуры пролетариата", перекачивало необходимые ресурсы из деревни в город. А поскольку точного представления об объеме наличных ресурсов, естественно, тогда быть не могло (его, кстати, и сейчас нет, несмотря на существенное развитие статистики), из деревни выкачали как излишнее, так и необходимое. Вымирание крестьянства происходило не по злобе супостата и не ради подавления "деревенского свободомыслия", а, так сказать, в качестве побочного продукта строительства Магнитки и Днепрогэса. Словом, заставь дурака индустриализации молиться - он себе лоб расшибет.
Подобного рода эксцессы привели к тому, что номенклатура, не до конца еще потерявшая разум, предпочла избегать крайностей. Система, даже возглавляемая сталинскими соколами-наркомами, стала проявлять тенденцию к самосохранению. Государство меньше брало на себя и больше отдавало тем, кто готов был брать себе. Хотя даже после этой трансформации экономика все же не стала экономной (о чем с тоской говорил Леонид Брежнев), в целом сей подход позволял хотя бы не допускать глупостей, имеющих поистине катастрофические последствия.

Народ в такой половинчатой системе адаптировался достаточно просто. Во всяком случае, гораздо проще, чем в созданной позднее Егором Гайдаром системе, имеющей преимущественно рыночный характер. Простота адаптации определялась традицией. Неурегулированность отношений собственности была нормальным явлением не только в послереволюционной, но и в дореволюционной России.
Знаменитая столыпинская реформа как раз и пыталась хоть какие-то моменты урегулировать, т.е. определить, кому и что принадлежит в российской деревне. В этом состоял смысл разрушения общины с ее земельными переделами: ведь земля в деревне могла переходить от одного крестьянина к другому в зависимости от решений "общинной демократии".

Кстати, если уйти еще дальше в историю, то до 1861 г. (т.е. до отмены крепостного права) мужик во владении землей ограничивался не только со стороны соседей, но еще и со стороны помещика. Неопределенность отношений собственности вообще была доминирующим фактором жизни почти всего населения России.

Недостолыпнутая Россия

Крепостничество отменили, но столыпинская реформа так и не успела в полной мере развернуться. И вот когда русский мужичок, которого своевременно "недостолыпили", перебрался в ходе индустриализации из деревни в город, он в полной мере перенес свое представление об относительности границ собственности на государственное имущество.
Рискнем предположить, что огосударствление вообще не получило бы в СССР такого всеобъемлющего развития, если бы народ относился к нему по-настоящему серьезно, т.е. как к созданию системы, в которой отдельный человек полностью передает все права чиновничеству.

По сути дела, и верхи, и низы нашего "нового мира" хотели в нем жить по-старому. Начнем с верхов. Откровенный криминал, связанный с деятельностью брежневского любимца, министра внутренних дел Николая Щелокова, или фактически бесконтрольного хозяина Краснодарского края Сергея Медунова, представлял собой все же маргинальный вариант использования госсобственности в личных целях. Гораздо характернее в этом плане такое явление, как служебные дачи и автомобили номенклатуры. Без этих атрибутов своей власти она никогда не жила.
Формально это была госсобственность. И каждый раз, когда так или иначе вставал вопрос об имуществе "слуг советского народа", они, честно глядя в глаза собеседнику, могли говорить, будто ничего не имеют. Однако фактически дачи и машины обслуживали не одни лишь служебные потребности шефа, но и потребности личные. Причем не только его самого, но и семьи. Даже выход на пенсию не лишал номенклатурщика соответствующих благ, хотя ранг и объем используемого имущества могли стать пониже.

Конечно, дача с машиной не передавались по наследству. Но система к концу брежневского правления дозрела до того, что фактически по наследству мог передаваться статус. Свободное поступление "золотой молодежи" в престижный вуз и гарантированное продвижение на нижних и средних карьерных ступенях делали вопрос сохранения номенклатурного положения сына или внука чисто техническим. Идиот или оболтус мог, правда, не удержаться в номенклатурной системе даже при наличии соответствующей протекции, но ведь и в частнособственнической системе такого рода субъект может быстро промотать наследство.
Таким образом, с экономической, а не формально правовой точки зрения, значительный пласт государственного имущества мог в большой степени считаться имуществом частным. В низах положение дел было, по сути, похожим, хотя механизмы присвоения совершенно иными.

Если поездить сегодня по огромным садоводческим хозяйствам, где в 70-80-х гг. обретали свои скромные шесть соток миллионы россиян, то можно обнаружить потрясающие памятники эпохи. Например, времянки, обшитые агитационными фанерными щитами, прихватизированными после праздничных демонстраций. Закусывал в своих хоромах мужичок-строитель под стенкой, украшенной росписью "Слава КПСС", портянки вешал на "Вперед - к победе коммунизма", а ночью, завалившись на боковую, совал нос "под мышку" портрета, изображающего тов. Рашидова.
Это, впрочем, опять-таки маргиналии. Но совсем не маргинально было то, что всякий проводник поезда прихватизировал возможность транспортировки частных грузов, а порой и оставшиеся свободными места. Не маргинально было то, что в рабочее время из сэкономленных (дабы не сказать стибренных) материалов мужички мастерили все необходимое для дачи. Не маргинально было регулярное использование в личных целях плодов земных тружениками совхозных полей. Государственное служило частным интересам буквально на каждом углу, и это формировало в обществе соответствующий менталитет.

Но самое главное во всей этой картине - центральное звено, директора государственных предприятий. Редкий деятель из числа этих крепких хозяйственников (матерых товаропроизводителей, как стали называть их в годы реформ) не считал завод своей вотчиной, позволяющей в меру сил кормиться самому и питать чад с домочадцами. Здесь сошлись верхи и низы. Использование служебных машин и баз отдыха сочеталось с приобретением дефицитных стройматериалов по грошовым государственным расценкам. И это не было воровством. Это являлось своеобразным частно-государственным партнерством.
Использование государственного имущества как своего предоставляло поистине неограниченные возможности выменивания товаров и услуг на необъятном бюрократическом рынке. Скажем, директор магазина, имеющий доступ к дефициту, мог, предоставляя такой же доступ десяткам нужных людей, получать для себя с бюрократического рынка практически все, начиная с товаров, имеющихся в другом магазине, и заканчивая лечением у лучших врачей и обучением детей в лучших вузах.

Сегодня данная система в целом уже не существует, но некоторые ее рудименты весьма заметны. Например, на этой основе осуществляется строительство генеральских дач, поскольку типичный генерал искренне считает, что имеет право прихватизировать государственных солдатиков. А вузовская аристократия спокойно берет с абитуриентов деньги за поступление на "бесплатные места", поскольку убеждена в том, что является сохозяином государства в данном университете.
Система настолько впиталась в плоть и кровь народную, что еще до начала реформ любые попытки "белых ворон" назвать происходящее хищением соцсобственности жестко пресекались общественным мнением. Непонятливый становился изгоем в коллективе честных тружеников-прихватизаторов, а потому нормальный человек предпочитал не плевать против ветра.

Особенности этого годами формировавшегося менталитета объясняют и особенности нашей российской приватизации, осуществленной Анатолием Чубайсом в первой половине 90-х гг. ХХ века.

Все на правый борт... все на левый борт...

Формально приватизация представляет собой передачу государственного имущества народу. Возможно, не всему народу, не всего имущества и далеко не бесплатно, но все же передачу, а потому чисто теоретически народ должен был бы радоваться сему акту. Иначе говоря, "стакан приватизации", к которому изрядно приложились олигархи, должен был бы все же видеться обществу не наполовину пустым, а наполовину полным. Мол, и нам кое-что перепало, а потому есть повод для оптимизма.
Действительность, как известно, полностью опровергла эти теоретические представления. Анатолий Чубайс вместо того, чтобы снискать лавры кормильца, просыпавшего манну небесную на совершенно не ожидавший никакой халявы народ, обрел славу супостата, помогавшего лишь нечистоплотным прихватизаторам. И это совсем не удивительно в свете того, о чем мы говорили выше. Народ, полагавший, будто он имеет некоторые права на собственность, никак не мог радоваться уходу на сторону части имущества, нажитого им в совместной жизни с государством. Народ не считал раздаваемое в ходе приватизации халявой, поскольку уже сроднился с собственностью за то время, пока она якобы была исключительно государственной.

Даже если люди четко не выражали своих представлений о том, что государственное - это не только государственное, но и мое, они после приватизации оказывались глубоко огорчены новыми правилами, при которых стибрить заводское или попользоваться фабричным оказывалось затруднительно. Несправедливая, на их взгляд, получилась система.
Еще более несправедливой она выглядела в глазах лучших представителей народа - директоров, завмагов, завскладов, завхозов и всех прочих представителей номенклатуры, которые даже не стремились ничего стибрить с госпредприятия, поскольку полагали, что таким образом воруют у самих себя. Для них переход к рынку должен был стать просто процессом, в ходе которого бестолковое государство окончательно устраняется из системы имущественных отношений, оставляя заводы и магазины в полное распоряжение тех, кто ими реально управлял долгие годы. Пускать в свой огород какого-нибудь "козла", недавно еще мотавшего срок на зоне, а сегодня ставшего новым русским предпринимателем, директорский корпус совершенно не намеревался.

В конце 80-х гг., когда возникли кооперативы, коммерческие банки и совместные предприятия (СП), директора стали активно перекачивать государственное к себе в карман, не дожидаясь, пока власть официально провозгласит соответствующий курс. Способов для осуществления перекачки имелось поистине множество. Можно было сдавать кооперативам в аренду помещения по липовым расценкам. Можно было для предприятия брать кредиты в банке под безумно высокие проценты. Можно было вносить в СП новейшую высокопроизводительную технику, купленную за счет госфинансирования. Излишне напоминать, что все эти кооперативы, банки и СП на деле принадлежали самим же предприимчивым директорам.
Данный процесс получил название номенклатурной (или спонтанной) приватизации. Надо понимать, что она не была простым воровством. Номенклатура надеялась не стибрить малую часть, а спокойно и методично забрать все. И забрала бы, если бы реальные гайдаровские реформы не разворошили эпоху бесконечного горбачевско-рыжковско-павловского программотворчества.

Словом, понятно теперь, что общество совсем не жаждало приватизации, проводимой по западным стандартам. Правда, Чубайс со товарищи, своевременно пересмотревшие старые теоретические положения, оказались более-менее готовы к проявлению народной реакции. Модель массовой приватизации, первоначально делавшая ставку на приход крупных эффективных собственников, была по ходу дела трансформирована в модель, позволяющую трудовым коллективам сохранить свой контроль за предприятиями. Суть российской модели определяла именно передача контрольных пакетов акций трудовым коллективам, а вовсе не ваучерная схема, ставшая лишь своеобразным довеском к ней.
Скорее всего, если бы приватизация пошла не по скорректированной схеме Чубайса, а, скажем, по схеме Юрия Лужкова, ориентировавшегося на стандартные западные подходы гораздо больше, нежели гайдаровская команда, мы бы имели на предприятиях в середине 90-х гг. целое море социальных проблем. Лужков хотел все продавать за реальные деньги, минимизируя халяву, и в этой ситуации стихийный протест ущемленных в своих законных правах халявщиков вполне мог оказаться совершенно неконтролируемым. Но Чубайс учел интересы коллективов, которые, правда, при ближайшем рассмотрении оказались интересами директоров, поскольку для умного и крепкого хозяйственника одурачить своих работяг (и постепенно скупить их акции) было делом поистине плевым.

Иными словами, в ходе приватизации система точно так же приспособилась к реальным отношениям собственности, как приспособилась она в сталинское время. Только в 90-х гг. требовалось отойти от нежизнеспособного теоретического варианта обратно влево, тогда как в 50-х гг. приходилось спешно выруливать вправо после дикого левого крена эпохи индустриализации.
Трудовые коллективы в 90-х гг., варясь в собственном соку, получили возможность пропить, проесть, прогулять свои права на имущество, что они честно и сделали. А как только сделали, так сразу возненавидели Гайдара и Чубайса. Характерно, что в период болезненных реформ гайдаровский "Выбор России" получал значительную поддержку избирателей: ведь массовая приватизация тогда была еще в самом разгаре. А позднее, когда мужички окончательно осознали, что остались у разбитого корыта, стали резко возрастать ксенофобия и симпатии к тем, кто эту ксенофобию использовал в политической борьбе.

Русский путь

Итак, что же у нас получается? Опять Россия пошла своим путем, скорректировав процесс перехода от государственной собственности к частной в соответствии с национальными особенностями? Снова вслед за Федором Тютчевым можно констатировать, что умом Россию не понять, аршином общим не измерить?

И да, и нет. Приватизация действительно пошла в соответствии с теми условиями, которые имелись именно в России. Однако каков при этом общий итог разгосударствления? Акции стали интенсивно покупаться и продаваться на так называемом вторичном рынке. Те ценные бумаги, что посолиднее, начали торговать на бирже (самые крутые - даже на нью-йоркской). Те "бумажки", что имеют ценность лишь для "олигархов местечкового значения", переходили из рук в руки прямо у заводской проходной. Одни акции меняли хозяина добровольно, другие - под нажимом. Но как бы конкретно ни был организован рынок, надо признать, что в целом он заработал.
Это значит, что со временем предприятия отойдут к тем, кого принято называть эффективными собственниками, т.е. к людям и компаниям, способным инвестировать деньги и вести производство с прибылью. На сотнях и тысячах предприятий страны такого рода изменения уже произошли. То есть итог оказывается примерно таким же, как в любой другой стране с рыночной экономикой.

Иначе говоря, Россия при продвижении к рынку и частной собственности выбрала путь, который могла бы и не выбрать другая страна с другой историей. Но никакие сложности пути, никакие крутые повороты, на нем встречающиеся, не могут изменить общий ход истории, общую логику модернизации. Пройдет еще десяток-другой лет, и только историки будут вспоминать о том, что приватизация в России при Борисе Ельцине была очень непохожа на приватизацию в Британии при Маргарет Тэтчер. Что же касается бизнесменов и экономистов, то для них механизмы функционирования частной собственности в каждой из этих стран окажутся, скорее всего, весьма похожими. Или, во всяком случае, специфика российского капитализма будет не большей, чем, скажем, специфика капитализма французского или германского.
На примере приватизации очень хорошо видно, в чем состоят общие закономерности и национальные особенности перехода к рынку. Не совсем правы как те, кто считает, что Россия - страна совершенно особая, не похожая на другие европейские государства, так и те, кто уверен в отсутствии какой бы то ни было национальной специфики рынка, демократии и бизнеса. Каждая страна в чем-то специфична, но в чем-то похожа на другие. И выяснение характера специфики - это в каждом случае вопрос сугубо профессиональный, требующий конкретных знаний, а отнюдь не априорных идеологических установок.

Характерно, что в каждой из стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), переживших трансформацию своих экономик в 90-е гг., приватизация прошла по-своему. Каждая из этих стран вынуждена была в той или иной степени отклониться от теоретических стандартов. И в каждой из этих стран правящие элиты приспосабливались к конкретным особенностям национальной истории, к специфике национального менталитета, к характеру зарождающегося национального бизнеса.
Наиболее "правильно", если можно так выразиться, приватизация прошла в Венгрии. И это определялось тем, что трансформация началась там еще в 1968 г. при Яноше Кадаре. Почти четверть века отделяло начало реформ от того момента, когда наметился решительный переход к частной собственности. За это время сменилось целое поколение менеджеров. Новые управленцы были более грамотными и более европейски ориентированными, чем их предшественники, вышедшие из плена административной системы. Они лучше понимали необходимость "призвания варягов", т.е. необходимость прихода крупного зарубежного капитала на их предприятия.

В свою очередь, иностранцы хорошо относились к Венгрии, считали ее стабильной и культурной страной, в которую можно без особого риска инвестировать деньги. Сочетание данных факторов и определило то, что в Венгрии имущество, в основном, постепенно продавалось стратегическим инвесторам.
Что же касается Чехословакии (приватизация началась там еще до раздела на Чехию и Словакию), то в этой стране, в отличие от Венгрии, реформы стартовали лишь после бархатной революции 1989 г. Как и в России, темп преобразований вынужденно оказался очень высок. Чешский и словацкий менеджмент был весьма далек от совершенства, количество неэффективно работающих предприятий вполне соответствовало стандартам административной системы. А потому там, как и в России, большую роль играла ваучерная (или купонная, как ее называли) схема, позволяющая быстро поделить имущество, минимизировав сопротивление директорского корпуса.
Но Чехословакия являлась страной с высокой гражданской культурой и бюрократической традицией, восходящей к немецким образцам. Там сравнительно легко было поставить на место директора, который слишком много о себе возомнил. Гораздо сложнее было это сделать в странах - наследницах распавшейся Югославии, где на предприятиях долгое время господствовало самоуправление трудящихся, а менеджмент умело манипулировал мнением коллектива. Поэтому там приватизация оказалась в наибольшей степени похожа на российскую. Трудовые коллективы получили самые большие права в сравнении с другими государствами ЦВЕ.
А в Польше, где исконно был развит малый бизнес и спекулятивный дух часто доминировал над духом административным, приватизация на ранних стадиях хозяйственных преобразований вообще не играла значительной роли. Быстро растущий частный сектор находил, где что "плохо лежит" на государственных предприятиях, и скупал имущество целенаправленно. То, что нужно было, приобреталось. То, что не нужно, оставлялось. Иначе говоря, в Польше разгосударствление являлось, скорее, вспомогательным процессом, тогда как в России - стержневым моментом рыночной трансформации.
Словом, Россия оказалась столь же специфичной, как и другие страны. Наша история кажется нам особо сложной, запутанной и даже порой трагичной лишь из-за плохого знания истории соседей.

Назад

Наверх