История не отвечает на вопрос, что было бы если... И все же представим себе на минутку, будто Никита Хрущев, расщедрившийся в свое время до передачи Чечне двух районов Ставропольского края, населенных русскими людьми, проявил еще больший волюнтаризм и объявил Чечено-Ингушскую автономию равноправной союзной республикой в составе СССР. Что помешало бы сделать такой шаг партийному лидеру, искренне убежденному в том, что все равно скоро наступит коммунизм, стирающий всяческие различия между народами? Пожелай Хрущев всерьез "утешить" репрессированные Сталиным народы - и нынешний ход дел на Кавказе мог бы быть совсем иным.
В известной степени чеченская война стала исторической случайностью. Если бы Чечня имела статус союзной республики, то она получила бы независимость еще в 1991 г. (в соответствии с Беловежскими соглашениями) и никому в голову не пришло бы проливать столько крови ради того, чтобы российский флаг развивался над Грозным. Москва спокойно отдала огромные земли с абсолютно русским населением на севере Казахстана, на востоке Украины и на востоке Эстонии. Москва спокойно пошла на то, чтобы Беларусь, до сих пор толком не определившаяся в вопросе о своей идентичности, стала независимым государством. Москву не слишком сильно интересует поистине трагическая судьба русских в Туркменистане, где местный вождь вытворяет все, что захочет. Чечня же оказалась своеобразным катализатором российского национализма, используемого не столько для сохранения окраинных земель, сколько для укрепления центральной власти.
Долгое время чеченская война проходила через наше сознание исключительно в виде сводок телевизионных новостей. Она была чем-то промежуточным между скучной информацией о событиях в стране и динамичным голливудским триллером. Когда вид свежей крови начинал утомлять, Чечню можно было выключить из нашей жизни одним нажатием кнопки на пульте управления телевизором. Когда же хотелось пощекотать нервы, кавказский сюжет опять возникал на экранах.
Все изменилось в конце октября 2002 г. На несколько дней война была перенесена прямо в центр Москвы. Группа чеченских боевиков под руководством Бараева-младшего захватила здание на Дубровке, в котором демонстрировался мюзикл "Норд-Ост". Вальяжные зрители в мгновение ока стали несчастными заложниками. За терактом, фактически транслировавшимся в прямом эфире, напряженно следила вся страна. Теперь уже невозможно было "вырубить Чечню" простым нажатием кнопки. Экран телевизора мог погаснуть, но не гасла мысль: а что если завтра захватят Мариинский, в котором я буду смотреть балет; или школу, где учится мой ребенок; или атомную электростанцию возле моего города?
Конечно, "Норд-Ост" не стал совсем уж неожиданным ударом. До этого были и захват Шамилем Басаевым заложников в Буденновске, и поход Салмана Радуева на Кизляр, и - самое главное - взрывы московских домов. Но все же именно в октябре 2002 г. ощущение беспомощности властей в борьбе с терроризмом достигло апогея. Операция боевиков осуществлялась прямо в центре Москвы, нагло и открыто, с явной готовностью отдать свои жизни за независимость Чечни. В этот момент фактически невозможно стало говорить о чеченской истории просто как о подавлении государством отдельных террористов. Борьба шла уже на равных.
Земля наша богата, порядка только нет
То, что борьба России с Чечней пойдет на равных, с самого начала ясно было многим. Сегодня кажется, будто лишь паникеры да вечно всем недовольные правозащитники твердят о невозможности победы нашей бравой армии. Но на самом деле в начале кампании у военных специалистов, скорее, доминировали пессимистические представления о возможностях федералов.
Известно, что сторонником мира оказался Александр Лебедь, имеющий большой опыт афганской войны. Известно и то, что от руководства солдатами, не готовыми к битвам, отказался заместитель командующего сухопутными войсками Эдуард Воробьев. Не столь хорошо известно, что открыто против ввода войск высказался самый опытный афганец Борис Громов и что еще несколько генералов по тем или иным причинам не смогли принять под свое начало армию. Даже разудалый Павел Грачев, обещавший взять Грозный одним парашютно-десантным полком, вскоре после начала кампании сильно приуныл и фактически устранился от командования.
Собственно говоря, сама война стала результатом не оптимального выбора стратегии, а следствием провала того варианта решения чеченской проблемы, который поначалу был принят за основу. ФСБ под руководством Сергея Степашина готовило осенью 1994 г. марш на Грозный с тем, чтобы власть сепаратистов была свергнута силами оппозиционных чеченцев (слегка разбавленных, правда, российскими танкистами). Марш провалился, и тогда вместо пересмотра всей стратегии в сторону мирного решения проблемы Кремль вдруг решил начать войну. Так сказать, не удалось прихлопнуть муху ладонью, взорвем ее гранатой.
Словом, можно сделать вывод, что многочисленные неудачи российской армии в Чечне связаны не с предательством излишне миролюбивых политиков, как иногда говорят генералы, и не с тайными поставками оружия боевикам, как утверждают сторонники теории "мировой закулисы". Неудачи связаны с совершенно объективными причинами, с тем, что стратегия отношений "Москва - Грозный" с самого начала строилась на основе ложных принципов.
Начинались чеченские события в августе 1991 г., т.е. практически тогда же, когда обретали независимость все бывшие союзные республики. Более того, чеченская революция была настолько значительной, что ни советские, ни партийные органы власти не смогли сохранить свои позиции. В то время как в других республиках разваливавшегося Союза старая номенклатура, по преимуществу, удержала бразды правления, провозгласив новые лозунги, в Грозном к власти реально пришел совершенно новый лидер - глава исполкома Общенационального конгресса чеченского народа 47-летний генерал Джохар Дудаев. По масштабности трансформации, Чечня оказалась сопоставима чуть ли не с балтийскими государствами, хотя, конечно, в основе этой трансформации лежали процессы, не имеющие ничего общего ни с демократией, ни с рынком.
Москве нетрудно было признать в тот момент независимость Чечни, как требовал Дудаев. Россия, погруженная в свои собственные проблемы, спокойно восприняла бы отделение региона, о котором 90% населения толком ничего не знало. Более того, осенью это отделение еще даже не означало бы выхода из состава СССР, поскольку Союз формально распался лишь в декабре. Однако людей, способных квалифицированно оценить тогда обстановку, не нашлось. Дело взял в свои руки вице-президент Александр Руцкой. Москва пошла на конфронтацию с Дудаевым, и эта страшная ошибка во многом предопределила дальнейший ход трагедии.
Дудаев являлся типичным порождением советской номенклатурной системы и, скорее всего, даже не мыслил выхода за пределы авторитарной, светской и жестко централизованной модели, которую примерно тогда же начали создавать Ислам Каримов в Ташкенте и Сапармурад Ниязов в Ашхабаде. Приверженность исламу в исполнении Дудаева была не более чем политическим ходом, позволяющим управлять пробуждающейся религиозностью вайнахов. "Я не соблюдаю часы молитвы и обращаюсь к Аллаху обычно в душе", - говорил генерал. Это признание (немыслимое для настоящего мусульманина, пять раз в день неизменно обращающегося лицом к Мекке) свидетельствует о многом.
Связь Дудаева с ходом национальных и религиозных процессов, протекавших в Чечне, вообще была крайне условной. Он родился на территории республики как раз в тот год, когда Сталин изгнал чеченцев. Детство Джохара прошло в Казахстане. Затем были летное училище, служба в армии, академия им. Гагарина. Завершал свою военную карьеру Дудаев в Тарту, куда прибыла делегация земляков просить первого в истории чеченского народа генерала вернуться на родину. Так сказать, земля наша богата, порядка только нет. Приди и правь нами.
Понятно, что управлять государством этот человек мог примерно так же, как он управлял войсками, - исключительно сверху вниз. Любая идеология или религия должны были встраиваться в эту систему. "Вы призваны служить партии как цепные псы, которых спустил ЦК и платит за это деньги", - распекал как-то генерал замполитов своей дивизии. По всей видимости, примерно так же он относился впоследствии к любым исламским фундаменталистам.
Предотвратить отделение Чечни было невозможно, но предотвратить усиление фундаменталистских начал на Северном Кавказе Москва теоретически могла. В начале 90-х гг. в Грозном формировался светский режим, заинтересованный в экономических связях с Россией и более-менее контролируемый авторитарным лидером. Через десять лет на этом же месте существовала партизанская анархия, абсолютно никем не контролируемая, ненавидящая Москву и все более пронизываемая фундаменталистскими воззрениями.
Главная проблема для Кремля состояла не в том, чтобы удержать Чечню, а в том, чтобы любым способом сохранить возможность воздействовать на власть, сидящую в Грозном. В этом смысле Дудаев был просто подарком судьбы - даже несмотря на амбициозность, жесткость и грубость генерала. Удержать от экстремизма клановое общество, имеющее давние набеговые традиции, можно было только авторитарным путем. Судьба дала Москве фигуру, способную говорить с ней на одном языке, но Кремль предпочел развязать неподготовленную толком войну и, провалившись, решил ухлопать Дудаева, как будто проблема состояла в одном лишь генерале. После гибели первого президента Чечни развитие северокавказского кризиса стало практически необратимым.
"Там, где мой народ, к несчастью, был"
Впрочем, поначалу казалось, что это не совсем так. Новый лидер - Аслан Масхадов - в определенном смысле был для Москвы даже более приемлемой фигурой, чем лидер старый. Советский офицер, прошедший примерно такую же школу, как и Дудаев, он отличался большей склонностью к компромиссам и совершенно искренне шел на переговоры с российскими генералами. Масхадов не был тем исчадием ада, которым его попыталась сделать кремлевская пропаганда, хотя, конечно, не был и ангелом. Этот артиллерийский полковник твердо стоял на позициях независимости Чечни, допускал использование самых жестких военных методов в деле борьбы за свободу и предпочитал в кризисных ситуациях быть не с федералами, а со своим народом - "там, где мой народ, к несчастью, был".
Объективно это ставило его в один ряд с откровенными чеченскими бандитами. Если бы на российской стороне имелись сильные политики, думавшие не о том, как активизировать национализм внутри России, а о том, как вывести страну из кризиса, можно было бы делать ставку на противоречия между Масхадовым и полевыми командирами. Но, увы, в Москве возобладали совершенно иные настроения. Кремлевские лидеры предпочли за счет Чечни решать внутренние задачи, и катастрофа стала приближаться стремительными темпами.
Мир, заключенный генералом Лебедем в Хасавюрте, теперь - с подачи кремлевской пропаганды - принято называть чуть ли не преступным. На самом деле это, конечно, был большой успех, нуждавшийся, однако, в том, чтобы его должным образом развили. Объективно такого рода соглашения, как хасавюртские, переводят войну национально-освободительную в войну гражданскую, поскольку разнородные силы, боровшиеся раньше совместно против общего имперского врага, в ситуации "мира" начинают выяснять отношения между собой. Именно это и произошло в Чечне.
С одной стороны, быстро выявилось, что клановая структура общества в сочетании с резко возросшим за годы войны авторитетом отдельных полевых командиров объективно делает новое, условно независимое государство практически неуправляемым из Грозного. С другой же стороны, на имевшиеся ранее конфликты светского характера наложились еще и острые религиозные противоречия. Басаев с рядом других влиятельных лидеров стали ваххабитами. Масхадов, развернув решительную борьбу с ваххабизмом, оказался по другую сторону баррикад.
В этой ситуации Россия должна была всеми силами помогать Масхадову. Лучшего союзника найти ей все равно бы не удалось. Но Кремль до поры до времени демонстрировал полную индифферентность, как будто Хасавюрт освобождал нас от задачи ведения какой бы то ни было политики на Северном Кавказе.
На самом деле перед Москвой стояли совершенно конкретные цели. Понятно, что ни возвращение Чечни в лоно "матери-родины", ни построение за Тереком демократической республики не могли всерьез рассматриваться в качестве реалистичных задач. Но имелись иные варианты относительно благоприятного для России развития событий. В лучшем для нас случае, можно было бы добиться установления в Чечне жесткого авторитарного и, самое главное, светского режима, силой подавляющего всяческое сопротивление на местах. Ничего невозможного в постановке такого рода задачи не имелось. Подобные режимы существуют повсюду в странах Востока, и очень часто они укрепляются заинтересованными сторонами извне.
Правда, надо признать, что при Масхадове вероятность установления твердого авторитарного режима была не столь уж велика даже при наличии реальной поддержки Москвы. У нового президента Чечни не имелось ни того авторитета, ни той твердости, которыми обладал первый президент. Поэтому более вероятным вариантом развития событий оказывался вариант затянувшейся гражданской войны.
Чисто по-человечески, война, конечно, вещь страшная, и оправдать ставку Москвы на эскалацию внутричеченского конфликта в полной мере было бы нельзя. Но обращение агрессивности боевиков вовнутрь в значительной степени избавляло бы Россию от прямого столкновения с противником. Кремль, однако, предпочел реализовывать самый худший из всех возможных вариантов. В конце лета 1999 г. он пошел на очередное прямое и даже лобовое столкновение с боевиками, консолидировав тем самым все силы противника, недавно еще столь раздробленные.
Бесспорно, в Кремле понимали, что даже война не сможет восстановить в Чечне власть Москвы. При любом развитии событий этот странный "субъект федерации" следовало отдать на откуп какому-то из местных кланов. В конечном счете, ставленником Москвы вместо Масхадова был выбран муфтий Ахмад Кадыров, хотя, конечно, возможностей для решения задач у этого коллаборациониста было гораздо меньше, чем у законно избранного президента Чечни, не замаранного в глазах своего народа прямыми связями с Кремлем.
Более того, Кадыров, несмотря на то, что они с Масхадовым являлись людьми одного поколения, стал первым чеченским лидером, в котором уже не доминировала советская, понятная Москве культура. Ахмад-хаджи не прошел красноармейской школы. Он окончил медресе Мир-Араб в Бухаре, а затем Исламский институт в Ташкенте. Впоследствии, уже в начале 90-х гг., Кадыров завершил свое религиозное образование учебой на шариатском отделении Иорданского университета.
После того как Кадыров трагически погиб в 2004 г. от взрыва, произошедшего во время празднования Дня Победы, покойный президент Чечни стал представляться кремлевской пропагандой чуть ли не в качестве верного друга России. На самом деле нет ничего более далекого от истины.
Будучи муфтием, Кадыров объявил России джихад, и это не было случайным заблуждением. Другое дело, что массовое увлечение ваххабизмом уже после 1996 г. развело по разные стороны баррикад Кадырова и ряд влиятельных полевых командиров. В итоге Ахмад-хаджи стал бороться за власть, поставив себе на службу Кремль, но ни в коей мере не перейдя на сторону Кремля.
Внешнее управление
Перенос боевых действий в центр Москвы стал прямым следствием ставки на Кадырова. С одной стороны, казалось, что власть федерального центра в Чечне укрепилась: в Грозном сидел человек, который не использовал термин "независимость" и с которым не надо было вести трудные переговоры, согласуя позиции сторон. Но, с другой стороны, этот человек объективно не мог отвечать ни за что происходящее в стране. Во время событий, связанных с "Норд-Остом", он не только не вступил в переговоры с террористами, но вообще никак не засвидетельствовал свое участие в процессе. И это неудивительно. Кремль прекрасно понимал, что Кадыров сидит в Чечне для другого. Он, скорее, участник пиар-акции, нежели представитель реальной власти, с которой можно как-то спросить за обострение ситуации.
Весьма характерно, что в истории с "Норд-Остом" практически не засвечивался еще один человек, который, казалось бы, должен был играть важнейшую политическую роль в урегулировании конфликта. Это министр внутренних дел Борис Грызлов. Хотя операция по уничтожению бандитов осуществлялась под руководством высших чинов МВД, ей сознательно был придан характер чисто полицейской операции. Так сказать, террористы должны уничтожаться и будут уничтожены. С точки зрения Кремля, никакой политической составляющей в захвате заложников на Дубровке не было, а потому не было ни политических заявлений, ни политического руководства операцией.
Для Грызлова оказалось большой удачей выведение его из-под "обстрела". Формально за проникновение террористов в самый центр Москвы министр внутренних дел мог бы лишиться должности. Однако Грызлов как элемент системы, выполняющий в ней важные функции, не мог, естественно, быть из нее "выключен" по той лишь сравнительно частной причине, что какие-то милиционеры недосмотрели прорыв террористов в столицу.
Грызлов к этому времени стал лицом "Единой России" - кремлевской партии власти, которой предстояло через год с небольшим добиваться на очередных парламентских выборах полного доминирования в Государственной думе. И в этом смысле разведение политической жизни с полицейской операцией было вдвойне важно.
Когда "Медведь" - первоначальный вариант будущего "ЕдРа" - лишь только появлялся на свет, Грызлов выполнял важную, но все же чисто техническую функцию руководителя парламентской фракции. Лицом движения, скорее, был министр по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу. Но постепенно Борис Вячеславович сумел оттеснить Сергея Кужугетовича. Причем, скорее, не по причине своей политической силы, а, напротив, в силу очевидной слабости.
"ЕдРом" прямо из администрации президента управлял Владислав Сурков. Грызлов же оказался чрезвычайно удобной фигурой, не имеющей серьезных личных амбиций и не препятствующей такого рода внешнему управлению. На одном из популярных иронических интернет-сайтов Грызлов получил даже "титул" андроида, и, надо сказать, своим политическим поведением вполне его оправдывал.
Не являясь реальным лидером, зиц-председатель партии власти (а с 2004 г. и зиц-председатель Нижней палаты российского парламента) обладал зато мужественной аристократической внешностью, роскошными усами, благородной сединой и блеском глаз, свидетельствующим о кипящей в нем внутренней энергии. Было чрезвычайно удобно предъявлять подобного "лидера" обществу, не опасаясь того, что "лидер" захочет реально лидерствовать.
Более того, как руководитель партии власти Грызлов неизбежно должен был рассматриваться в качестве одного из возможных кандидатов в преемники Путина, если необходимость в такого рода преемнике возникнет к 2008 г. Понятно, что модель "президент Грызлов" представляла собой вариант авторитарного государства без авторитета, но от этого потребность в сохранении чистоты мундира министра внутренних дел нисколько не становилась меньше.
Одним словом, проект "министр Грызлов", как и проект "чеченская война", создавался совсем не для того, чтобы сделать жизнь россиян относительно безопасной. Скорее, все проекты выстраивались для решения задачи безопасного управления россиянами. Пробуждение националистических чувств сплачивало народ вокруг Кремля, усиливая авторитарный характер власти, а послушная "партия власти" должна была имитировать демократический характер авторитаризма.
Что же касается Чечни, то после "Норд-Оста" Кремль даже не пытался всерьез создавать представление, будто она все еще входит в состав России. Никакие российские законы там уже не соблюдаются, а налоги в федеральную казну фактически не вносятся. Ритуальные слова о неделимости страны сопровождались практически полной передачей власти и всех ресурсов маленькой кавказской республики в руки группировки Кадырова. После гибели отца власть и ресурсы перешли к его сыну Рамзану, который, правда, вынужден был делить их с номинальным президентом республики Алу Алхановым.
Итак, Чечня добилась своего - вышла из состава России. Правда, теперь ей предстоит длительный период существования в качестве никем не признанного убогого образования, уже не живущего по российским законам, но еще и не способного жить по законам мировой политики. Ей предстоят долгие годы гражданской войны, скрытой или даже открытой борьбы группировок за власть. А нашей стране все это время придется теребить кровоточащую кавказскую рану, из которой зараза будет распространяться по всему организму.
Семь кругов России: Круг шестой — империя Как-то раз американский президент Рональд Рейган, насмотревшись "Звездных войн", назвал Советский Союз империей зла.
Семь кругов России: Круг пятый — деньги Однажды Салтыков-Щедрин со свойственным ему "историческим оптимизмом" заметил, что, когда за наш рубль в Европе полтинник дают, это еще полбеды; хуже будет, когда станут давать за него в морду.
Семь кругов России // Круг четвертый — свобода "Мятежный дух исчез совсем./ Кричат маньчжуры дружно:/ "Нам конституция зачем?/ Нам палку, палку нужно!"" Это весьма популярное в России четверостишье, очень точно отражающее отношение широких масс общества к свободе, на самом деле принадлежит перу немецкого поэта Генриха Гейне и является частью его стихотворения "Китайский император".
Семь кругов России: Круг первый - земля Почти целый год подводили мы итоги последнего двадцатилетия - эпохи бурной, судьбоносной, но во многом противоречивой.
2001 // Синдром "сумасшедшей" кошки // "Чем больше я узнаю российских дипломатов, тем больше начинаю любить олигархов" - так мог бы сказать, наверное, кто-то из исследователей, изучающих жизнь современной России.
