Двадцать лет спустя	14/2/2005

Съезд победителей

Дмитрий ТРАВИН

Съездом победителей называли XVII съезд ВКП(б), состоявшийся в 1934 г. В Москве собрались люди, добившиеся, казалось бы, невероятных успехов. Революция, коллективизация, индустриализация, уничтожение всевозможных оппозиций расчистили путь к светлому будущему, которое, как виделось делегатам, было уже не за горами. Но не прошло даже пяти лет, и "победители" оказались в тюрьмах, в лагерях или даже в мире ином. С тех пор о "съезде победителей" принято говорить с грустной иронией: ведь даже в самые светлые моменты жизни человек не может знать, что ждет его за поворотом.

Рубеж 1985-1986 гг. представлял собой, наверное, один из самых светлых моментов в новейшей истории нашей страны. Еще свеж был в памяти апрельский (1985 г.) пленум ЦК, на котором Михаил Горбачев провозгласил курс перестройки. Произносилось множество правильных речей, быстро менялись кадры, к руководству страной приходили сравнительно молодые люди и, что самое главное, вполне вменяемые, способные говорить человеческим языком без бумажки. В этих людях мы узнавали самих себя и приходили к простым, очевидным выводам: уход из Кремля маразматиков, господство здравого смысла, реальная забота о благе страны способны в кратчайшие сроки вывести Советский Союз из кризиса.

На протяжении всей жизни нашего поколения мы ни разу так не верили в ждущее нас светлое будущее, как на рубеже 1985-1986 гг. Нам даже не требовалось серьезных доказательств осуществления преобразований. Хватало новых слов, новых лиц, новых надежд. Именно такой моральный климат формировал обстановку XХVII съезда КПСС, собравшегося в Москве в конце февраля.
По старой советской традиции, эпохи мерялись съездами, и, хотя на них реально ничего не решалось, формально концепция перестройки могла считаться утвержденной лишь после ее одобрения очередным коммунистическим форумом.

Форум действительно полностью одобрил новый курс, поддержав Горбачева и признав его безоговорочным лидером партии. Перестройка лишь начиналась, а все уже были уверены в ее победе.
Но не прошло даже пяти лет, как партия утратила свою руководящую и направляющую силу, раскололась на враждующие группировки, а затем стала быстро деградировать. "Съезд победителей" стал последним съездом, который хотя бы делал вид, будто что-то решал.

Пир духа или пир брюха?

Горбачев сделал на форуме советских коммунистов основной, установочный доклад. Перечитывая его сегодня, удивляешься вялости и беззубости текста. Даже речи самого Горбачева, произнесенные двумя-тремя годами позже, были несопоставимо ярче и сильнее. А о том, как резали правду-матку Андрей Сахаров, Анатолий Собчак или Юрий Афанасьев, и говорить не приходится.

Но в 1986 г. простым словам о необходимости перемен внимала вся страна. Генсек привлекал тогда не меньшее внимание обывателей, чем в наше время какая-нибудь звезда футбола или поп-звезда. Даже нынешняя популярность Владимира Путина не сравнится с триумфом Горбачева образца XXVII съезда. Сейчас мы способны видеть отдельную личность вне системы. А в 1986 г. даже образованный советский человек не мог себе помыслить возможности серьезного раскола общества, и каждый искал в молодом партийном лидере именно те черты, которые ему хотелось бы в нем обнаружить.
Сам же лидер просто упивался достигнутым без особых трудов успехом. В те дни нам представлялось, будто за риторикой кроется серьезная работа над концепцией преобразований, но, глядя в прошлое с позиций накопленных за 20 лет знаний, мы видим, что Горбачев тогда достиг вершины своих желаний. Он вполне мог бы сказать: "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!" Но, увы, вскоре выяснилось, насколько важна для народа, помимо ярких идей, еще и свежая колбаса.

На фоне медленно вызревающей мечты о доступной колбасе за спиной признанного лидера уже в начале 1986 г. стала вырастать фигура нового кумира. Если для Горбачева съезд стал заслуженным триумфом, венчающим почти годичную пропагандистскую работу по разоблачению язв застойного периода, то для другого крупного политика 80-90-х гг. он оказался дебютом. Речь идет о Борисе Ельцине, к тому времени практически никому еще не известном.
Меньше года бывший "хозяин" Свердловской области жил в Москве. И всего лишь за два месяца до начала XXVII съезда Ельцин возглавил Московский горком партии. Именно ему Горбачев поручил разгребать гришинские завалы. Столица, не спеша, присматривалась к столь быстро взлетевшему на вершину власти провинциалу. Чем он себя проявит? Какие предложит альтернативы?

Ельцин родился в уральской деревеньке в 1931 г. и был, таким образом, ровесником Горбачева. Своим выдвижением он, протрубивший в Свердловске всю жизнь (сначала на строительных, а затем на партийных должностях), обязан был Лигачеву. Об этом ни Егор Кузьмич, ни Борис Николаевич впоследствии не любили особо распространяться. Но во многом именно этим определялся их острый конфликт.
Помимо идейных разногласий, которые в 80-х гг. еще не могли быть достаточно серьезными, Ельцина с Лигачевым поссорило представление о предательстве со стороны недавнего товарища по партии. Лигачев полагал предательством отказ Ельцина послушно следовать в фарватере, проложенном людьми, вытащившими его из Свердловска. Ельцин же, в свою очередь, считал, что Горбачев с Лигачевым его просто подставили, когда бросили в прорыв, а затем стали резко одергивать.

В отличие от Горбачева и Лигачева, работавших преимущественно с аппаратом партии, Ельцин должен был идти в массы. Если и не в народные, то, во всяком случае, в массы столичных аппаратчиков низшего звена, соприкасающихся непосредственно с народом. Кроме того, он должен был выкорчевывать "гришинскую мафию", давая все новые и новые доказательства гнилости старого режима. И Ельцин действительно попер, как бульдозер.
Его выступление на съезде сразу привлекло внимание советских интеллектуалов. Рядовая масса, конечно, дальше изучения отдельных мест горбачевского доклада не шла, но те, кто уже много лет имел обыкновение читать между строк, сразу обратили внимание на Ельцина и бравировали тем, что знают человека, который даже радикальнее Горбачева. Если генсек говорил лишь о чужих ошибках, то "хозяин" Москвы с невиданной ранее откровенностью прошелся по самому себе, поведав, как в прошлом ему самому не хватало смелости критиковать лидеров эпохи застоя. Бесспорно, своим будущим политическим успехом Борис Николаевич обязан XXVII съезду не в меньшей мере, чем походам по московским магазинам и поездкам в автобусе, столь нашумевшим в 1986 г.

Ельцин тогда проявил себя в качестве классического популиста, намного обогнавшего умеренного популиста Горбачева. Для генсека все же своей была элитарная партийная среда, из которой он временами спускался в среду интеллектуальную на своеобразный "пир духа" (так он лично обозначил свое впечатление от посещения театра Марка Захарова, причем режиссер из-за скороговорки никак не мог понять, почему у вождя на языке какая-то "пердуха"). Ельцин же всегда неплохо чувствовал себя в среде простонародной, где можно, скажем, раздавить бутылочку с собственным охранником.
Неудивительно, что Ельцин как популист был органичнее Горбачева, и это чрезвычайно раздражало советского лидера. Ближе к народу был Ельцин и тем, что думал не столько о "пире духа", сколько о "пире брюха", а потому захаживал в магазины и требовал извлекать дефицитные продукты из-под прилавка. Но вот в чем между Горбачевым, Лигачевым и Ельциным тогда не было никакой разницы, так это в полном непонимании сути стоявших перед страной экономических проблем. Все лидеры в равной степени отличались андроповским менталитетом, несмотря ни на какие индивидуальные различия в происхождении, психологии или карьерном росте.

"Декабристы" против коммунистов

А экономические проблемы 1985-1986 гг. оставались чрезвычайно серьезными. Как бы ни были интересны политические интриги, о которых у нас до сих пор шла речь, судьба страны все же определялась не ими, а способностью властной элиты осуществить радикальные хозяйственные преобразования.

Главным тормозом для развития страны являлся плановый механизм управления - "краса и гордость" советского строя. Хозяйственникам давно уже было ясно, что он не работает. Со сталинских времен, когда кнутом ГУЛАГа и пряником великой идеи удавалось поднимать людей на героический труд, прошло уже слишком много времени. Поколение борцов сменилось поколением конформистов.
Если наивные теоретики еще полагали, будто Госплан способен на научной основе определять, сколько и чего могут производить тысячи разбросанных от Калининграда до Владивостока предприятий, то практики понимали, как все эти "книжные" представления не соответствуют действительности. Объемы производства и ассортимент продукции давно уже стали предметом бюрократического торга, постоянно идущего между московскими чиновниками и директорами.

Стихия торга захлестывала план, спускаемые предприятиям задания постоянно корректировались, возникло даже такое понятие, как "движение декабристов". Директора со всей страны к концу каждого года (к декабрю) устремлялись в Москву и на основе десятков совершенно "объективных" причин убеждали начальство уменьшить задним числом им плановые показатели. В итоге все были довольны: заводы "выполняли" план, директора получали ордена и премии, с рабочих не требовали слишком многого. Вот только производство погружалось в состояние застоя, а дефицит с каждым годом становился все более заметным.
Кроме того, выяснилось, что дефицит вообще является не случайным, а закономерным элементом плановой экономики. Типичный советский директор, в отсутствии жестких финансовых ограничений (накладываемых конкуренцией на любого его коллегу из капиталистической страны), превращается в гоголевского Плюшкина. Он запрашивал у государства сырья, материалов, оборудования гораздо больше, чем реально нужно для производства. Ведь, с одной стороны, запас карман не тянет, а с другой - в условиях дефицита тебе наверняка запрос урежут. Вот и получается: чтобы приобрести хотя бы два станка, нужно запросить шесть.

В советской экономике лучше снабжался и больше получал фондов не тот, кто производил продукцию, необходимую потребителю, а тот, кто хорошо умел лоббировать свои интересы в Москве. "Умелец" мог не напрягаться на трудовом фронте, но при этом вознаграждался деньгами и ресурсами. А бестолковый трудяга постоянно оставался в пролете. "Так зачем же вкалывать?" - задавали себе вопрос люди на всех ступенях властной вертикали: от министра до рабочего.
Впрочем, в какой-то мере вкалывать все же приходилось. Чересчур ленивые и наглые граждане не преуспевали даже в бюрократическом торге. Но вот чего советская экономика принципиально не могла дать, так это ориентации производителей на выпуск новинок, соответствующих моде, растущим стандартам качества и требованиям научно-технического прогресса.

В те далекие годы, когда идея планового хозяйства вызревала в умах не слишком экономически подкованной революционной интеллигенции, мечтой простого человека было иметь курицу в супе и крышу над головой. О том, чтобы обновлять раз в пять лет начинку компьютера или менять каждый сезон модель обуви, потребитель не задумывался.
Но ко второй половине ХХ века в жизни человечества все изменилось. И если для старшего поколения, чьим жизненным девизом стало "Лишь бы не было войны", плановая экономика еще оставалась приемлемой, то молодежь она не устраивала совершенно.

Наверное, это было самой главной причиной краха планового хозяйства. Мы могли бы еще жить при низких темпах роста и при дефиците, если бы сохранялась некая глобальная идея, легитимизирующая царящую вокруг убогость. Но столь манящее раньше обещание построить коммунизм к 80-м гг. вызывало у людей лишь смех. И в этой ситуации презрение к советской экономике становилось безграничным, поскольку люди видели, что для них пределом мечтаний является товар, абсолютно доступный для любого американца, француза или итальянца. Ведь американские, французские и итальянские фильмы, отражающие реальную жизнь Запада, регулярно смотрели даже те, кто не ездил за границу и не слушал "вражьи голоса".
Вообще-то (если судить с чисто экономической точки зрения) построенная на административных принципах хозяйственная система могла бы еще жить и жить. Нельзя сказать, что она пребывала в параличе. Но каждый советский человек - от Горбачева до простого работяги - уже готов был вбить гвоздь в крышку ее гроба. И именно это означало вынесение ей окончательного приговора.

ГенсОк и К(

В 1986 г. у горбачевского руководства не было даже единой стратегии реформы (таковая появилась лишь в середине следующего года). На съезде доминировали представления о возможности незначительных модификаций, оставляющих в целом социалистическую систему неприкосновенной. Поэтому генсек просто давал поручения своим ближайшим соратникам укрепить то или иное звено, а сам (пока они укрепляли) ездил по стране, вещая народу о важности и необратимости перемен.

Подобный подход породил ситуацию, в которой две ключевые группировки, никак не согласовывая друг с другом свои действия, пытались обеспечить успех перестройки. Первая группировка возглавлялась Егором Лигачевым и базировалась в центральном аппарате партии. Вторая, более многочисленная, доминировала в Совете министров (председателем которого стал Николай Рыжков), а также включала некоторых секретарей ЦК и ученых-экономистов.
Лигачев с одобрения генсека уже через месяц после апрельского (1985 г.) пленума развернул борьбу с алкоголизмом. Хотя за минувшие 20 лет у нас делалось немало глупостей, более странной и бестолковой кампании, чем антиалкогольная, назвать, наверное, не удастся. Если впоследствии наши проблемы оказывались связаны преимущественно с нерешительностью или политической невозможностью проведения разумных преобразований, то деятельность Лигачева в 1985-1988 гг. представляла собой чистейший волюнтаризм.

Впрочем, волюнтаризм логично вытекал из андроповского взгляда на сумбурный, неупорядоченный мир, которому не хватает жесткой дисциплины. Недаром Горбачев полностью поддерживал Лигачева в борьбе с зеленым змием. Может быть, сам генсек и не мыслил столь примитивно, как его главный соратник, но, во всяком случае, каких-то глубоких идей, принципиально расходившихся с лигачевским подходом, у него явно не было.
Борьба с алкоголизмом охватила всех. Даже тех, кто не разделял ее подходов. Например, первый зампред Совмина Гейдар Алиев вместо серьезной работы вынужден был проводить длительные совещания по вопросу, является ли кефир алкогольным напитком. Что уж тут говорить о деятелях нижнего звена, которых в приказном порядке вынуждали внедрять трезвость.

За три года своей бурной "хозяйственной" деятельности Лигачев добился провалов в бюджете, традиционно зависимом от водочных акцизов, появления длинных очередей за вожделенной бутылочкой, гибели элитных виноградников на юге страны, а также перехода целого ряда бедолаг с алкоголя на одеколон, клей "Момент" и т.п. заменители. Инициаторы кампании уверяли, что в качестве заменителей могут выступить соки, минводы и мороженое, но это лишь еще раз доказало истинность фразы, брошенной как-то Андроповым: "Мы не знаем страны, в которой живем".
Действительно, наследники андроповских идей абсолютно не знали страны, хотя и проработали в глубинке, "в гуще народной", многие годы. Кончилось тем, что Горбачева прозвали в народе генсОком и минеральным секретарем. Популярность его стала падать. А в сентябре 1988 г., когда позиции Лигачева резко ослабли по причине провалов не только в хозяйственной, но и в идеологической работе, Рыжков со товарищи так наехал на неудачливых борцов с алкоголизмом, что от них лишь пух да перья полетели. На политбюро дошло до откровенной ругани, и несчастный генсОк вынужден был признать правоту большинства. Поднять народную нравственность не удалось, равно как и трудовую дисциплину.

Впрочем, Рыжков к этому времени тоже не сильно преуспел в реформаторстве, хотя его провалы были еще не столь заметны, как провалы Лигачева. На первом этапе перестройки глава правительства выглядел явно более цивилизованным человеком, нежели секретарь ЦК. Николая Ивановича даже на западный манер признавали технократом, человеком, чуждым идеологических догм, тогда как на "объегорившего и подкузьмившего" народ Лигачева уже вешали всех собак.
Рыжков, родившийся в 1929 г., был на два года старше Горбачева и на девять лет моложе Лигачева. Но на самом деле отличало их иное. Премьер всю жизнь провел на производстве, и это давало ему основание несколько презрительно смотреть на партийных секретарей. Был в советские годы такой шик: хозяйственники любили, сидя на кухне, фрондировать, уверяя не слишком многочисленных слушателей, что если бы им дали власть, страна тут же обустроилась бы на разумных началах.

На самом же деле хозяйственником Рыжков был чисто советским. Премьер даже не имел экономического образования. В генеральные директоры знаменитого свердловского "Уралмаша" он вышел из инженеров. А в 1975 г. оказался переведен в Москву на должность первого заместителя министра тяжелого и транспортного машиностроения. И хотя в 1979 г. Рыжкова повысили до первого заместителя председателя Госплана (что предполагало уже не столько инженерное, сколько экономическое видение проблем), в душе он навсегда остался машиностроителем.

Был в советские годы такой анекдот. Праздник. Парад на Красной площади. Проходят солдаты, моряки, проезжают танки, артиллерия, ракетные установки: разрушительная сила каждой новой колонны все больше и больше. Наконец, наступает время завершать шествие. И вдруг из-за угла появляется очередная колонна. Немолодые мужчины в штатском с портфелями в руках и с весьма заметными животиками. Брежнев удивляется и начинает опрос силовиков. Спрашивает министра обороны, главу МВД, председателя КГБ. Никто не признает колонну своей. И тут к нему склоняется предсовмина: "Леонид Ильич, это мои экономисты из Госплана. Они обладают страшной разрушительной силой".

Вряд ли Рыжков, работая в Госплане, любил слушать подобные анекдоты. Он всегда гордился своими экономическими познаниями. Однако, объективно говоря, развалом советской экономики мы были обязаны не только партийному руководству, но и плановому хозяйствованию. Они были вполне достойны друг друга. Недаром Андропов повысил Рыжкова до секретарей ЦК по экономике, а Горбачев вознес его на вторую по значению должность страны вместо старика Тихонова.

И как только Николай Иванович обрел власть, он от всей души взялся за свое любимое машиностроение. Собственно говоря, развитие этой отрасли лежало в основе достопамятного курса на ускорение социально-экономического развития. Никаких реформ Рыжков в 1986 г. не намечал. Если Лигачев своей антиалкогольной кампанией намеревался подтянуть на уровень перестроечных требований человека, то Рыжков то же самое хотел сделать с техникой. Несмотря на возникший между ними конфликт, два этих лидера в своем понимании экономических проблем были просто близнецами-братьями. Премьер со своими технократическими идеями казался человеком более представительным, но с позиций нынешнего дня эта разница почти не видна.

Если Лигачев сразу вступил в конфликт с советскими интеллектуалами, то у рыжковского курса, напротив, появились даже влиятельные пропагандисты. В то время впервые из академических кабинетов на политическую сцену стали выходить ученые-экономисты. За стратегией ускорения явно просматривалась фигура академика Абела Аганбегяна - самого известного на тот момент научного представителя поколения Горбачева - Рыжкова - Ельцина.
Аганбегян не писал сенсационных статей о необходимости перехода к рынку. Такие тексты появились позже и выходили из-под пера других авторов. Что же касается Абела Гезевича, то он предлагал интенсифицировать производство в рамках традиционной плановой системы, несколько "разбавленной" элементами хозрасчета.

Итак, "победители" ждали, что благодаря вере в очистительную силу нового мышления на них вдруг посыплется манна небесная. Но, естественно, ничего не посыпалось. Самый многообещающий год перестройки стал для реформ абсолютно потерянным годом. Уникальный авторитет Горбачева совершенно не был использован для обеспечения тех жестких непопулярных шагов, которые объективно требовались реформами. Вся серьезная работа оказалась перенесена на следующий год. А вместе с задачами преобразования страны на следующий год перешли и многочисленные неразрешенные конфликты.

Назад

Наверх