Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Судьбы 16/8/2004

Марк Тайманов // Жизнь без вожжей

Виктор БУЗИНОВ

Судьба, наделив Марка Тайманова редкостными способностями, отвела ему, похоже, роль всю жизнь удивлять. Что он делал и делает. В 10 лет сыграл главную роль в фильме "Концерт Бетховена", в музыке стал лауреатом многих престижных конкурсов, в шахматах побеждал и был призером более чем в двухстах международных турнирах. А этим летом в свои 78 лет стал отцом двойняшек.

Споры Евтерпы и Каиссы

— Марк Евгеньевич, Вы — известный гроссмейстер и столь же известный пианист... Не часто дарят человеку свои благосклонности столь различные музы: шахматная — Каисса — и музыкальная — Евтерпа. Не спорят ли они между собой за право быть главной, определяя Вашу судьбу?

— Нет, не спорят... И шахматы, и музыка являются для меня естественной формой самовыражения. Это — виды творчества, во многом сходные, где-то противоречивые, но главное, имеющие одно общее начало — искусство.
Правда, когда говорят о шахматах, имеют в виду не только искусство, но и спортивную борьбу, и научный анализ. Однако для меня шахматы — это, прежде всего, искусство: эффектные атаки, остроумная защита, неожиданные комбинации. При этом ради необычного, увлекательного развития партии можно и нужно рисковать. Как это делали Морфи, Чигорин, Алехин, Таль...

На обложку одной из своих последних книг — "Вспоминая самых-самых" — я поместил шахматную позицию, в которой неожиданным ходом коня добился красивой победы. Моим противником тогда был Анатолий Карпов. Никогда не забуду, как он удивленно вскрикнул после моего "жертвенного" хода... Эта партия, как и партия с Лутиковым в матче за выход в турнир претендентов на звание чемпиона мира, в которой я поочередно ради атаки пожертвовал две ладьи, наряду с десятками подобных побед — мои высшие достижения в шахматном искусстве. И я вне всяких сомнений ставлю их в один ряд с лучшими своими фортепианными исполнениями, включенными в юбилейную серию дисков "Лучшие пианисты ХХ века", выпущенную в конце прошлого столетия фирмами Philips и Stcinway&sons. Так что и Каисса, и Евтерпа были всегда мною одинаково любимы и чтимы.

— Но, по-моему, Вы — далеко не единственный в мире избранник именно этих двух муз? И "творческое двоеборье" — музыка или шахматы — у других далеко не всегда кончалось почетной ничьей?

— Если вспомнить великого шахматиста и композитора ХVIII века Франсуа Филидора, были и "ничьи". Но чаще на первое место выходит музыка. Взять хотя бы выдающегося скрипача и дирижера Давида Ойстраха и блистательного композитора Сергея Прокофьева. И для того, и для другого шахматы были "вторым Я". Они любили их и играли действительно хорошо, почти профессионально.

Я был хорошо знаком с Давидом Федоровичем. Помню, как почти полвека назад в Буэнос-Айресе во время матча СССР — Аргентина Ойстрах, будучи в Южной Америке на гастролях, болел за нас. А в свободный от матчевых встреч день в шахматном клубе за историческим столиком, за которым в 1927 году сражались за мировое первенство Капабланка и Алехин, сыграл — и не без успеха! — несколько блиц-партий с лидером аргентинцев, гроссмейстером Мигелем Найдорфом. В блиц-партиях Ойстрах порой делал ничьи и со мной, а однажды даже выиграл, сказав при этом: "Все, Марк, больше играть не будем. Хочу, чтобы эта партия осталась самой памятной!"
Замечательным шахматистом был и Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Он, как и Ойстрах, являлся достойным партнером Сергея Прокофьева.

Я мог бы продолжить список великих и не очень великих музыкантов, так и не ставших выдающимися шахматистами. Их много, именно музыкантов. Видимо, действительно, кроме принадлежности к искусству, между музыкой и шахматами есть и какой-то другой общий алгоритм.

Сын сталинской эпохи

— А кстати, Марк Евгеньевич, чем лично Вы стали заниматься в первую очередь: музыкой или шахматами?

— Я точно не помню, сколько мне было лет, когда отец объяснил мне, как играть в шахматы. Всерьез я стал заниматься ими в одиннадцать, когда в 1937 году открылся Ленинградский дворец пионеров. Как кинозвезда я был приглашен на торжественное поднятие флага Дворца. И тогда же записался там в шахматный клуб, при входе в который висел портрет Михаила Ботвинника.

А в кино я сыграл главную роль — юного скрипача — в фильме "Концерт Бетховена". К этому времени я уже два года посещал престижную музыкальную школу при ленинградской Капелле. Правда, не по классу скрипки, а по классу фортепиано. Но я научился артистично держать скрипку и смычок и точно, в соответствии с партитурой, двигать кистью и пальцами левой руки по грифу инструмента. Ну а озвучивал скрипичный концерт Бетховена великий Мирон Полякин.
Затем была школа-десятилетка при Консерватории и класс Самария Ильича Савшинского. Он продолжал педагогические традиции знаменитой фортепианной школы, подарившей миру таких великих музыкантов ХХ века, как Дмитрий Шостакович, Владимир Софроницкий, Мария Юдина, Павел Серебряков.

Роль Самария Ильича в моей судьбе оказалась бесконечно важной. Ему пришла в голову счастливая идея добавить к традиционно сольному репертуару своих учеников и редко исполняемые тогда сочинения для двух фортепиано. Для начала он предложил мне и моей соученице Любе Брук разучить замечательные дуэтные произведения Моцарта и Шопена. Савшинский на долгие годы предопределил нашу творческую судьбу и свел воедино жизненный путь, поскольку спустя примерно десять лет фортепианный дуэт Любовь Брук — Марк Тайманов обрел и семейный статус.

— Ваше становление как профессионального музыканта происходило постепенно. Чего не скажешь о шахматной карьере...

— Да, уже после двух лет занятий в шахматном клубе Дворца пионеров в 13 лет я стал кандидатом в мастера. Моими первыми учителями были мастер Алексей Павлович Сокольский и гроссмейстер Георгий Яковлевич Левинфиш, а затем — это было самое счастливое время — и Михаил Моисеевич Ботвинник.

У Ботвинника в группе было немного учеников — 8-10 самых способных. Встречался он с нами обычно раз в неделю. Михаил Моисеевич вел занятия весьма оригинально. Он не читал нам лекций, не навязывал готовых рецептов, не забивал юные головы дебютными вариантами. Он давал ученикам задания для самостоятельной домашней работы по теории начал, миттельшпиля и эндшпиля.
Вспоминаю, как ответственно готовили мы свои доклады, как ловили каждое замечание Ботвинника, как гордились его одобрительными оценками, как сокрушались порой из-за неизбежных промахов.

Иногда — правда, увы, редко — Михаил Моисеевич не только оппонировал нам, но и давал сеансы одновременной игры на 5-6 досках. Потом сыгранные партии мы совместно разбирали. Однажды я, к огромной радости, увидел в газете "64" подробные комментарии Ботвинника к партии с Марком Таймановым, в которой мне довелось победить Учителя.
Все отлично складывалось в начале моего пути. Вы помните навязчивый слоган тридцатых: "Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство"? Что ж, у меня оно было действительно счастливым. Должен признаться, что и отношение к Иосифу Виссарионовичу у меня отнюдь не однозначное. Я искренне думаю, что "сталинская забота" о детях не была лишь лозунгом. Во всяком случае, для мальчика, родившегося в семье среднего достатка, каким был я, возможности реализации способностей были самые широкие — и музыкальная школа, и замечательный Дворец пионеров, не говоря уже о лучших педагогах.

Как у всякого сына сталинской эпохи, многие события моей жизни были им глобально предопределены. Сталин в шахматы не играл. Вместе с тем фактами остаются его прозорливая поддержка лозунга "Шахматы — в массы" и назначение руководителем советского шахматного движения авторитетного Николая Крыленко — первого верховного главнокомандующего страны.
В 1952 году внимание Сталина к шахматам коснулось и меня лично. В Англии планировался первый шахматный чемпионат мира среди студентов, и, конечно, нельзя было упустить шанс прославить наши достижения. Была дана команда обеспечить победу. Выбор высокого начальства пал на меня и Давида Бронштейна. Перед отправкой в Ливерпуль в ЦК комсомола нас предупредили: "Вы должны занять только первые места. Знаете, кто подписал вашу командировку?" Оказалось, сам Сталин. От удивления я чуть не упал со стула.

— Как верные сталинские сыны, Вы разделили тогда с Бронштейном 1-е и 2-е места. Поздравил ли Вас вождь? И вообще, приходилось ли встречаться с ним?

— Поздравили другие. А встречаться не приходилось. Правда, я был включен в состав ленинградской делегации на похороны Сталина, но почему-то меня в последний момент вычеркнули из списка. Да, наверное, оно и к лучшему. Лить слезы у сталинского гроба не позволила бы мне память о тех несчастьях, через которые прошла наша семья в 1937 году. Мама лишилась своей любимой сестры Тоси, забранной в лагеря за то, что была женой расстрелянного "врага народа" — крупного государственного деятеля в Дальневосточном крае, а отец на долгие годы потерял связь с репрессированным братом Григорием. С тех пор в нашей семье появился мальчик Юра, усыновленный моими родителями, сын опальной маминой сестры.
Была у меня и еще одна встреча, связанная с памятью о вожде. В 1967 году в Тбилиси проходил ХХХV чемпионат СССР. В один из свободных от игры дней руководство республики пригласило участников турнира на торжественный банкет, который почему-то решено было провести на родине Сталина, в городке Гори. Речь за столом держал секретарь ЦК компартии Грузии Дэви Стуруа. "Сталин умер, — сказал он, — но живет в душе каждого грузина. Я поднимаю этот бокал в память об Иосифе Виссарионовиче". И добавил, как это принято за грузинским столом: "А теперь алаверды к нашему другу Марку Тайманову". Я поднялся и почувствовал, что впервые в жизни готов совершить отчаянный шаг. "Знаю, что в Грузии. — сказал я, — больше всего ценится искренность. А потому не могу поддержать тост тамады. Мне известно, как много значит имя Сталина, но не забыть и того, сколько горя он принес своему народу, особенно цвету нации — интеллигенции. Простите, но за Сталина пить не стану".

"Преступление" и наказание

— Марк Евгеньевич, Вас долго считали баловнем судьбы. Но вот настал 1971 год — четвертьфинальный матч на первенство мира с Робертом Фишером и Ваше поражение с шокирующим счетом 0:6. Все уважение и любовь к Вам, все видимое благополучие рухнули в одночасье... Как вообще могло произойти такое?

— Чтобы точно ответить на этот вопрос, надо четко определить долю моей вины в столь бесславном поражении, а уже потом разобраться в мотивах моей гражданской казни.
Виноват ли я, что проиграл Фишеру? Свято верую: нет! Во всяком случае, причина поражения кроется не в моем легкомыслии при подготовке к матчу и отнюдь не в моем неоправданном предматчевом оптимизме. Сыграв за свою жизнь тысячи партий в сотнях турниров, пройдя огонь, воду и медные трубы, я прекрасно понимал, что именно этот матч с Бобби, поистине великим, легендарным и таинственным игроком современности, является самым главным событием в моей шахматной жизни, к которому я подошел, увы, в конце своей карьеры, когда мне было уже сорок пять лет.

Я стал яростно готовиться к матчу за полгода до его начала. Много тренировался вместе с Талем, которого хотел видеть своим секундантом. Потом обратился за советом к Ботвиннику. У него на Бобби, еще со времен намечавшегося матча Ботвинник — Фишер, было обширное досье — это было прекрасное, дарованное мне подспорье для предстоящего сражения. Но при этом Михаил Моисеевич отверг кандидатуру Таля на роль моего секунданта. Сказал: "Так будет надежней, а то вы с Мишей слишком богемны".
Теперь о самом матче. Скажу лишь, что если его спортивный результат и сегодня, тридцать лет спустя, вызывает у меня дрожь, то за творческую сторону поединка никогда краснеть не приходилось. Я просто не выдержал психологического напряжения борьбы. Впервые в жизни я столкнулся с соперником практически неуязвимым, который если порой и мог ошибиться, то никогда настолько, чтобы это привело партию к катастрофе.

Вспоминаю, что в третьей партии, где мне удалось добиться явного преимущества, я мучительно — в течение 72 минут — искал выигрывающее продолжение, но так и не нашел. Это было поразительно! Безуспешно перебрав несколько заманчивых вариантов, я впал в отчаяние и попросту сломался: "Что он, заколдованный какой-то?!" Истину удалось установить спустя... двадцать лет.
Только после многолетних тщательных анализов нашлось правильное решение. Логика шахмат восторжествовала, но, увы, слишком поздно. За доской же, при ограниченном времени на обдумывание, это было практически нереально. Подобным образом я проигрывал партию за партией.

— Но Вы говорите, что, тем не менее, творческая сторона матча была на высоте?

— Это не только мое мнение. Вот что писал, например, сам Фишер: "Борьба была значительно тяжелее, чем показывает итоговый счет. Тайманов имел выигрышную позицию в третьей партии и преимущество в первой и пятой..." Спасский говорил об этом матче: "Результат 6:0 страшен. Но борьба была на редкость содержательной".

— Однако никого эти отзывы не убедили. Всех продолжал потрясать сам счет...

— Но ведь с таким же счетом затем проиграл Фишеру полуфинальный матч и датчанин Бент Ларсен. Нет, здесь дело в другом! Никогда еще советский гроссмейстер не проигрывал иностранцу — тем более американцу! — с подобным результатом. Да просто не имел права так проигрывать. А если проиграл — значит, совершил преднамеренную идеологическую акцию в интересах "американского империализма". И пошло-поехало... После этого поражения я попал под огонь уничтожающей критики властей всех уровней: от ЦК партии до министерства по делам спорта. За мое "преступление" должно было последовать и наказание.

Для широкомасштабных санкций истинную причину наказания нужно было закамуфлировать: неловко ведь перед всем миром карать известного гроссмейстера только за то, что он проиграл, пусть даже американцу. Формальным поводом послужило "таможенное нарушение".
Таможенники обнаружили в моем портфеле роман Солженицына "В круге первом". Впоследствии всю Москву обошла горькая шутка моего друга Мстислава Ростроповича: "Вы слышали, какие неприятности у Солженицына? У него нашли книгу Тайманова "Защита Нимцовича"".
Но мне было не до смеха. К контрабандной "В круге первом" прибавилось и изъятое у меня на таможне письмо президента Международной шахматной федерации Макса Эйве к своему другу гроссмейстеру Сало Флору с причитающимся ему за публикацию в голландской прессе гонораром в 1100 гульденов. Это уже попахивало валютной операцией, и суд надо мной был скор и суров. Я был лишен звания "Заслуженный мастер спорта", выведен из состава сборной, мне на два года закрыли выезд за рубеж для участия в международных турнирах. Я не смел печататься, выступать с лекциями и даже концертировать…

— Вам больше не пришлось повидаться с Фишером?

— Нет. В 1972-м, выиграв звание чемпиона мира у Спасского, он вообще перестал участвовать в турнирах. Но, получив по почте первый экземпляр моей исповедальной книги "Я был жертвой Фишера", написал мне письмо со словами, что книга ему очень понравилась, и попросил выслать еще несколько экземпляров.

С сильными мира сего

— Марк Евгеньевич, за свою жизнь Вы и как музыкант, и как шахматист объездили полпланеты. Были у Вас при этом и встречи с крупными государственными деятелями, руководителями государств, о ком много сказано и кого принято называть "Сильные мира сего". Что запомнилось больше всего?

— Запомнился Уинстон Черчилль. Я даже имел честь быть представленным ему и имел краткую беседу. Конечно, если это можно считать беседой.
В дни дружеского матча с английскими шахматистами в июле 1954 года, по приглашению одного из лидеров лейбористской партии, большого поклонника шахмат, я оказался в числе гостей парламента в старинном Вейстминстерском аббатстве. Именно здесь, на ближайшем к спикеру месте, и восседал 80-летний сэр Уинстон Черчилль.
Во время паузы в парламентских дебатах гостеприимные хозяева пригласили меня на террасу попить чаю. Там я вновь увидел Черчилля. Перед ним был бокал коньяка, а в зубах привычная по фотографиям большая сигара. Воспользовавшись неформальной обстановкой, английские друзья представили меня легендарному политику. Растерявшись, я задал первый пришедший в голову банальный вопрос: "Извините, сэр, наслышан, что Вы знаток коньяков. Какой сейчас плещется в Вашем бокале?" "Армянский “Двин”", — не задумываясь, ответил великий эксперт. "А сигара?" — "Разумеется, гаванская “Ромео и Джульетта”". Была еще пара ничего не значащих общих фраз, и я откланялся, внутренне сокрушаясь по поводу своей неделикатности.
Спустя много лет, находясь на Кубе, я был приглашен на гаванскую табачную фабрику, где меня познакомили с мастером, всю жизнь изготовлявшим вручную сигары для Черчилля. Мне говорили, что кончина "великого гурмана" стала личной драмой сигарного специалиста.
Удивительно, но первого в жизни кубинца, а может быть, это был и первый встреченный мной иностранец вообще, я увидел пяти лет от роду в доме журналистов на Фонтанке. Это был элегантнейший, похожий на актера Хосе Рауль Капабланка. Он давал сеанс одновременной игры, и я с удивлением взирал на человека, способного расправиться сразу с 30 противниками. Мог ли я представить себе тогда, что спустя многие годы буду играть на Кубе в турнире памяти этого человека.
Тогда же, в 1964 году, я познакомился с министром и секретарем Кубинской социалистической партии Че Геварой. Собственно, он был и главным организатором грандиозного турнира. Скромно одетый в легкие брюки и рубаху военного образца, Че медленно прогуливался вдоль столиков, стараясь не отвлекать шахматистов. Мы сыграли вничью со Смысловым и стали разбирать партию. Че заинтересовался. Подошел с переводчиком к столику и задал несколько вопросов по поводу хода борьбы. Меня поразило, что его оценки носили отнюдь не любительский характер.
Че ценил шахматы. Но самое поразительное, даже фатальное, как он рассказывал, заключалось в том, что и о самой Кубе он узнал благодаря шахматам. Это произошло, когда в Аргентину, на его родину, приехал чемпион мира Капабланка.
Перед расставанием он подписал мне на память свою фотографию: "Моему другу Марку. Че".

— Может быть, несколько слов о самой запомнившейся встрече с лидерами нашей страны? Как я понимаю, таких встреч тоже было немало?

— Тогда, наверное, о встрече с Хрущевым. Единственная моя встреча с Никитой Сергеевичем оказалась не только неожиданной, но и, как теперь принято говорить, судьбоносной.
Это было 4 июля 1955 года. Он подошел ко мне во время приема на вилле американского посла, по случаю Дня независимости США, куда были приглашены в качестве неофициальных гостей и участники проходившего тогда в Москве шахматного матча "СССР — США".
Спрашивает: "Скажи, вот вы, советские шахматисты, часто бываете за границей, выступаете там. Вы получаете за это деньги?" — "Что Вы, Никита Сергеевич, — отвечаю, — мы представляем нашу страну, нашу идеологию, наши достижения..." — "А когда выступаете у нас дома?" — "А с чего б мы жили?" — отреагировал я. Хрущев задумался: "Слушай, а ведь это неправильно. Как же так? У этих капиталистов, у которых куры денег не клюют, вы не берете, а у нас берете. Так быть не должно. Нужно у них брать — и как можно больше".
Через несколько дней вышел специальный приказ по Спорткомитету с крайне важным для советских шахматистов пунктом о денежном вознаграждении — то есть гонорарах — при поездках за рубеж.

О генах и Конфуции

— Значит, и Вы до сих пор вкушаете от плодов хрущевского прозрения?

— Мне 78 лет. В этом возрасте в высокогонорарных зарубежных да и отечественных турнирах я уже не участвую. Играю среди сеньоров — тех, кому за шестьдесят. Правда, там и зрителей поменьше, и призы другие. Как сеньор я дважды становился чемпионом мира. Состою членом шахматной команды одного из немецких клубов. Зарабатываю как иностранный наймит. Кроме того, продолжаю концертировать, пишу книги. Ну, и журналистика, конечно...

— Да, мы совсем забыли о журналистике... А ведь это Ваша третья, после музыки и шахмат, ипостась. Всю жизнь Вы сотрудничали со множеством журналов и газет и в роли теле- и радиокомментатора освещали крупнейшие шахматные события.

— Это наследственное: мой отец был непоправимый трудоголик. Правда, он был инженером, технарем, а я в мать — гуманитарий. Материнские гены повинны не только в моем увлечении музыкой, но и журналистикой тоже. По этому же пути пошла моя сестра Ирина. Она успешно закончила консерваторию. Затем долгие годы работала на Ленинградском телевидении. На музыкальную стезю вышли и мой сын от брака с Любовью Брук, и моя внучка Кирочка.
А шахматы — это, конечно, отцовский ген. Он и умер от инсульта, играя в шахматы. Кстати, его тягу к техническим знаниям унаследовал мой брат Роальд: он крупный ученый, заведующий научной лабораторией.
Ну а долголетие, наверное, тоже заложено в генетическом коде моих предков. Пока на свое здоровье не жалуюсь. Хотя, кроме шахмат, я никаким другим спортом не занимался и трусцой по утрам не бегал. Всегда участвовал в дружеских вечеринках, любил выпить хорошего вина, коньяку...
Помнится, во время одного турнира в Грузии в середине 50-х, где выступал вне конкурса, я настолько окунулся в гостеприимство своих грузинских друзей, что мой турнирный режим в тот период можно было бы обозначить как некий переход от стола пиршественного к столу шахматному. За доской, находясь в эйфории, я безудержно рисковал и почти всякий раз... выигрывал.
Словом, невзирая на прожитую без вожжей несколько богемную жизнь, сохранился я неплохо.

— Слышал, что недавно Ваша жена Надя родила близнецов — сына Дмитрия и дочь Марию. Интересно, кем-то им предстоит стать в роду Таймановых.

— Не знаю... Но надеюсь, что это будут талантливые люди. Ведь, насколько я помню, отец Конфуция в момент рождения наследника был годами постарше меня!

Назад Назад Наверх Наверх

 

Судьбы // Евгений САЗОНОВ // Жизнь длиною в ТЮТ
Однажды у меня было детство.
Подробнее 

Вадим ЖУК // Сатира - это пружина
Автор и режиссер знаменитых капустников в Петербурге, художественный руководитель театра "Четвертая стена", он успел попробоваться на роль молодого Пушкина в фильме Мотыля "Звезда пленительного счастья", сняться в фильме Сокурова, написать оперетту и мюзикл, а недавно выпустил сборник замечательных стихотворений.
Подробнее 

Илья ШТЕМЛЕР // Так легла карта
В юности, будучи инженером-геофизиком, он искал нефть в приволжских степях.
Подробнее 

Борис ЕГОРОВ // Тартуская свобода
Борис Егоров, известный ученый-филолог, соратник Юрия Лотмана, бессменный ответственный редактор академической серии "Литературные памятники", никогда не числился диссидентом, но, по сути, был им всю жизнь.
Подробнее 

Михаил ГЕРМАН // Галломан из Петербурга
Историк искусства, художественный критик, автор монографий о живописцах России, Франции, Англии, Голландии и книги воспоминаний "Сложное прошедшее", Михаил Герман одинаково свободно чувствует себя в двух культурах - русской и французской.
Подробнее 

Сергей КАТАНАНДОВ // Очищение Севера
Природа Севера с его светом кротости и умиротворенности, с полным красоты небом над храмами Валаама, Кижей, Соловков врачует нуждающихся в духовном исцелении людей, очищает души.
Подробнее 

Лев АННИНСКИЙ // В сторону отца
Знаменитый литературный критик, автор известных книг - "Охота на Льва (Лев Толстой и кинематограф)", "Билет в рай.
Подробнее 

Джон МАЛМСТАД // В присутствии гения
Американский филолог, в жилах которого течет кровь скандинавских, голландских, французских предков, изучает литературу и искусство Серебряного века России.
Подробнее 

Эльмо НЮГАНЕН // Танкист, который не стрелял
Эльмо Нюганен руководит уникальным Городским театром в Таллинне.
Подробнее 

Андрей АРЬЕВ // Небо над "Звездой"
Этот человек известен многим, но о нем мы не знаем почти ничего.
Подробнее 

Юрий КЛЕПИКОВ // Похоже, я потерян как гражданин
У Юрия Клепикова, писателя и кинодраматурга, автора сценариев знаменитых фильмов "Пацаны", "Не болит голова у дятла", "Восхождение", репутация человека независимого.
Подробнее 

Валерий СЕРДЮКОВ // Область со столичной судьбой
Россия самодержавная знала одного вечного работника на троне - основателя великого города на Неве.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru