Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Судьбы 15/9/2003

Анна КАМИНСКАЯ. Дочь Фонтанного дома

Виктор БУЗИНОВ

Через всю жизнь Анна Каминская несет любовь к Фонтанному дому - старинному, окутанному тайнами дворцу на Фонтанке, 34. Она родилась здесь в конце 30-х. Здесь жили ее прадед - генерал-лейтенант Императорского флота Евгений Иванович Аренс, ее бабушка - Анна Евгеньевна Аренс-Пунина, и мать - Ирина Николаевна Пунина. Здесь творили ее дед, блистательный российский искусствовед Николай Николаевич Пунин, и его жена Анна Ахматова.

Шум шереметевских дерев

- Анна Генриховна, где жили Вы в Фонтанном доме, или, как чаще его называют, Шереметевском дворце? Там, где сегодня квартира-музей Ахматовой?

- Да, в южном флигеле дворца, смотрящем окнами в сад... Третий этаж, средний подъезд... В квартире были четыре комнаты: столовая, детская, большая (так называемая "розовая комната") и кабинет Николая Николаевича.

Дед получил эту квартиру в 1922 году как заведующий одного из отделов Русского музея. Тогда Фонтанный находился в ведении Русского музея. Поэтому здесь давались служебные квартиры его сотрудникам. До революции в нашей квартире жила дочь графа Сергея Дмитриевича Шереметева. Он подарил свой дворец советской России. Он хотел сохранить его как жемчужину архитектуры, спасти от разграбления его уникальные коллекции. Фонтанный дом, действительно, до 1931 года оставался особым Музеем дворянского быта, но впоследствии его все-таки постигла судьба многих других петербургских дворцов, и он перестал быть музеем.
Нашу квартиру "уплотнили". Правда, не без помощи моего деда Николая Николаевича. По доброте душевной он выписал в Ленинград из Павловска - а в Павловске когда-то была дача Пуниных - свою бывшую няню, Анну Богдановну Смирнову, - "Аннушку", которая помогала здесь по хозяйству и нянчилась с моей мамой, пока та была маленькой. Потом сюда же переехал сын "Аннушки", Евгений, который спустя годы женился на комсомолке Татьяне, родившей ему двух детей и отнявшей у нас, якобы на законном основании, большую комнату.

Как мне теперь известно, комсомолка "приглядывала" за нашей семьей. Она "стучала" куда следует, и, видимо, не без ее помощи разыгралась трагедия 1935 года: политическое дело искусствоведа Пунина, студента университета Льва Гумилева и трех его товарищей, часто бывавших у нас в гостях.
В блокаду от голода умрет Валя - один из двух маленьких сыновей Татьяны, - и Анна Андреевна, которая всегда нежно относилась к нему, напишет в 1942-м: "Твоего я не слышала стона.//Хлеба ты у меня не просил.//Принеси же мне ветку клена//Или просто травинок зеленых,//Как ты прошлой весной приносил".

Клены и липы всегда росли в саду Фонтанного дома... О них в своих стихах Ахматова вспоминала не раз: "Только ночью слышу скрипы.//Что там - в сумраках чужих? -//Шереметевские липы.//Перекличка домовых..."
Вообще сад и дворец станут фоном и действующими лицами самого прекрасного и таинственного ахматовского произведения "Поэмы без героя" - старые шереметевские деревья то цветут в ней, то дрогнут от лютой стужи; дворец напоминает о себе Зеркальным залом Корсини и возведенным еще Аргуновым Фонтанным гротом, полнится голосами некогда живших здесь людей... Кто эти люди? Загадка, объяснить которую Анна Андреевна не хотела, оставив ее пытливости литературоведов.

Впрочем, множество загадок всегда таил в себе и сам Фонтанный дом. Историю его Анна Андреевна любила, но специально в архивах не изучала. Изучить ее - уже многие годы спустя после написания "Поэмы без героя" - предстояло мне.

- Каким предстал перед Вами Фонтанный дом, когда Вы вернулись из эвакуации летом 1944 года?

- Я увидела его каким-то очень запущенным, с белыми бумажными крестами на сохранившихся в блокаду стеклах. В саду обитала корова, которую завели наши соседи по флигелю. Здесь же доживали свой век несколько шереметевских дерев. Сад зарос высокой травой, и о его былом великолепии напоминали лишь остававшиеся в нем тогда, а ныне исчезнувшие окончательно кусты сирени и жасмина.

Все мое послевоенное детство прошло в этом саду. Деревья шумели над головой, словно желая посвятить меня в то, чему были свидетелями. И я, сама того не подозревая, постоянно играла на развалинах шереметевской истории: и на месте старых клумб и старого фонтана, у таинственной решетки северных ворот и там, где в углу сада стоял когда-то памятник знаменитой крепостной актрисе Параше Жемчуговой, ставшей незадолго до своей смерти графиней Шереметевой.
Занимаясь историей Фонтанного дома, я встретилась в Москве с Еленой Петровной Голицыной, внучкой Сергея Дмитриевича Шереметева. Она подарила мне ксерокс планов дворца и подробно расписала, где что находилось в нем и где кто жил до 1917 года, когда маленькой девочкой она покинула Петроград.

Но еще более любопытными оказались чертежи Фонтанного дома, хранящиеся в Стокгольме. Они относятся к временам правления Анны Иоанновны и сделаны самим Петром Еропкиным! Но если верить российским документам середины XVIII века, имя великого зодчего никоим образом не связано с этим дворцом. Дворец, как гласит памятная доска на его фасаде, возвели по проекту Саввы Чевакинского и Федора Аргунова. Да, они действительно строили Фонтанный дом - Чевакинский поднимал стены, Аргунов оформлял интерьеры. Но при этом тот и другой следовали чужому проекту.
История строительства Фонтанного дома, кстати, натолкнула меня на тему моей кандидатской диссертации о современнике Петра I - Юрии Ивановиче Кологривове. Кологривов был архитектором Шереметевых; он, как и Еропкин, участвовал в заговоре против Бирона, но, правда, в отличие от Еропкина, не был казнен.

Обратите внимание: архитекторы - участники государственного заговора! Отсюда и тайна авторства Фонтанного дома... Во времена Анны Иоанновны имя Еропкина запрещено было упоминать. Проект его стал анонимен. И это умолчание почему-то продолжалось в течение двух с лишним веков.
Что-то подобное могло случиться и с некоторыми знаменитыми обитателями или гостями Фонтанного дома. Представьте себе книгу о нем, изданную где-нибудь в 1950 году. В ней были бы названы Пушкин и Кипренский, но ни словом не обмолвлено об Анне Ахматовой, Николае Пунине и Льве Гумилеве. Двое последних в то время отбывали наказание как враги советской власти...

Тюрьма - за любовь к Ван Гогу

- Николай Николаевич Пунин был знатоком русского искусства, искусства Византии и эпохи Возрождения, творчества Веласкеса и Рембрандта и при этом - апологетом авангарда, "воинствующим футуристом", как говорили о нем многие годы после того, как сам футуризм перестал существовать... Чем объяснить эту двойственность в привязанностях Вашего деда? И за что именно он был осужден на десять лет сталинских лагерей?

- Мой дед был прежде всего ученым европейского масштаба; великим эрудитом, человеком необыкновенной энергии, огромного ума и интеллекта...
В 1917 году Пунин, подобно Блоку, Альтману, Мандельштаму, Маяковскому, Мейерхольду и многим другим поэтам и художникам, был очарован романтикой революции. Большевики тогда встречали "левых" с распростертыми объятиями. Большевикам на время была нужна хоть какая-то поддержка от искусства.

Теперь - о двойственности привязанностей Пунина... На его глазах рождались русский футуризм, кубизм, абстракционизм, конструктивизм и множество прочих "измов". Но он никогда не ставил ни один "изм" выше другого... Оставаясь великим знатоком древнерусского искусства и реализма, в авангарде он видел лишь возможность шагнуть вперед, "заступить за черту горизонта"!
Ко времени Октябрьского переворота 29-летний Пунин - человек весьма известный в художественных кругах Петрограда. Ведущий сотрудник Русского музея, автор множества статей и эссе в журнале "Аполлон", в декабре 1917-го он обращается к Луначарскому с просьбой разрешить в Эрмитажном театре постановку пьесы Хлебникова "Ошибка смерти". Эта встреча с наркомом просвещения и определила дальнейшую судьбу деда.

Луначарский, пораженный энциклопедическими знаниями Пунина, приглашает его в отдел изобразительных искусств Наркомпроса, а затем следует назначение беспартийного Николая Николаевича комиссаром Русского музея и комиссаром Эрмитажа и Свободных художественных мастерских (так называлась тогда Академия художеств - ред.). Вместе с Маяковским он становится редактором газеты "Искусство коммуны".
А объективно настоящую долгую память о себе Николай Николаевич заслужил как великий знаток русской и европейской живописи или, скажем, возглавляя отдел художественной росписи на бывшем Императорском фарфоровом заводе. Сегодня эти изделия "революционного фарфора" 20-х годов считаются бесценными раритетами. Еще бы: их расписывали пунинские друзья - Малевич, Чашник, Судейкина, Альтман...

Но вот наступил роковой для Пунина 1921 год. 3 августа ЧК арестовала Николая Николаевича как подозреваемого по делу "Петроградской боевой организации".

- Еще его называют "Делом Таганцева", где речь идет о заговоре против советской власти. Кстати, среди 60 с лишним обвиняемых, приговоренных тогда к смертной казни, был и первый муж Анны Ахматовой - офицер Николай Гумилев... Но какое отношение к этому делу мог иметь Пунин? Сугубо штатский человек, к тому же - "красный комиссар от искусства"...

- Это была провокация чекистов, которую Луначарский в письме, посланном председателю ВЧК Уншлихту, дипломатично назвал "недоразумением". Письмо подействовало: Пунина отпустили. Вы вспомнили Гумилева... Так вот Пунин был последним, кто встретился на Шпалерной с Николаем Степановичем перед его казнью. В этом есть что-то мистическое: ведь спустя некоторое время Пунин станет мужем Анны Андреевны.

В общем, осенью 1921 года связь Пунина с большевиками закончилась так же неожиданно, как в 1918-м и началась. До конца сороковых он занимался лишь практическими делами: художественным руководством Фарфорового завода, работой в Русском музее, чтением лекций по истории искусства, писал статьи, книги и мемуары.
Второй арест произошел 24 октября 1935 года. Тогда Николаю Николаевичу и Льву Гумилеву из лап НКВД помогла вырваться Анна Андреевна, передавшая через посредников письмо Сталину.

Но был и третий арест в августе 1949 года; следствие и суд, приговоривший Пунина к длительному заключению в сталинском концлагере у Полярного круга. Его судили - это звучит сегодня странно, даже фантастично - за любовь к Сезанну и Ван Гогу!.. Тогда по стране шла охота на космополитов. Вспомнили и два прошлых ареста, в одном из которых он якобы привлекался "за контрреволюционные преступления", в другом - "как участник террористической группы". Словом, судили его как врага режима...
Николай Николаевич умер 21 августа 1953 года и похоронен под колышком с табличкой "Х-11" на лагерном кладбище в Абези (Коми АССР).

"Целую, целую всех троих"

- Анна Генриховна, каким запомнился Вам Николай Николаевич Пунин?

- Мне всегда он казался красивым: высокий, темноволосый, с яркими голубыми глазами; очень высокий лоб... Я называла его "папа". И он всегда подписывал письма и к маме, и ко мне одинаково: "папа". Своего настоящего отца я не помню. Его призвали в армию в 1940 году, когда мне не было еще и двух лет, а умер он, как мы с мамой узнали десятилетия спустя, в 1943-м в Тайшетлагере, осужденный по ложному доносу военно-полевым судом.
В самую страшную блокадную пору мы с дедом, мамой и моей бабушкой Анной Евгеньевной Аренс-Пуниной оставались в Ленинграде, в Фонтанном доме. Эвакуировались все вместе через Ладогу в феврале 1942-го. Уже перед самым Жихаревым наша машина ушла передними колесами под лед. Мама пошла на берег искать другой грузовик. Вокруг все горело; и дед, который от дистрофии не мог двигаться, все прижимал меня к себе, а у меня тлела шубка...

Я помню деда на огороде в Самарканде... Помню, как сразу же после войны мы ходили с ним в Академию художеств. Он читал лекции, а я тем временем играла в мастерской его друга, художника Виктора Михайловича Орешникова. Вообще, мир картин, мир художников благодаря деду очень рано вошел в мою жизнь и определил будущую профессию - искусствоведа. То же самое было когда-то и у мамы. После войны ей приходилось много работать, а я была вечным хвостиком у деда. Он называл меня "Малайкой"... В своих письмах, дневниках он часто писал обо мне. Я там - подвижная, предприимчивая и очень смешная девочка. В магазине на Михайловской я, оказывается, сторожила уже полученные дедом по карточкам продукты и вечно объявляла во всеуслышание, что и на какие талоны "дают"...

- Если можно, чуть подробнее об упомянутых Вами дневниках и письмах Пунина. Они вышли в свет в 2000 году под названием "Мир светел любовью".

- Книга эта - памятник Николаю Николаевичу от нашей семьи: от моей мамы Ирины Николаевны, моего покойного мужа, художника Леонида Зыкова, и меня.
Особо скажу о дневниках. Первые записи в них относятся к 1904 году, когда автору было 15 лет, а последние - к 1947-му, за два года до лагерей. Не раз дневники Пунина находились под угрозой уничтожения: в тридцатые годы стопку тетрадей прятали в нише двора-колодца у брата Александра Николаевича, во время эвакуации они оставались в опустевшей квартире Фонтанного дома, а при аресте Пунина в 1949-м были изъяты и несколько месяцев находились в стенах "Большого дома".
Это похоже на чудо, что уже после отправки деда в лагерь в ответ на совместное заявление его дочери Ирины и близкой подруги, искусствоведа Марты Голубевой, дневники были возвращены. Долгое время они хранились в нашей семье. А Голубева свободно пользовалась архивом, подолгу задерживая дневники у себя. После смерти Голубевой ее дочь Казимирова вернула моей маме тетради 1904-1915 годов и некоторые другие рукописи. По ее свидетельству, других материалов Пунина у нее не оставалось. Однако в 1974 году американский славист Сидней Монас именно у Казимировой приобрел множество документов из архива Пунина. Были там и дневники деда 1915-1925 годов. Позднее все эти документы поступили в Техасский университет, где хранятся по сей день. Нам же из Америки были переданы лишь копии этих архивных материалов. Но и это не все. Оказывается, еще одна часть пунинского архива с дневниками 1942-1946 годов по-прежнему оставалась в семье Голубевой. Мы выкупили эти дневники уже у ее внука...
Но, кроме дневников, в книгу вошла и небольшая часть деловой, дружеской и семейной переписки деда. При отборе писем учитывалась прежде всего та роль, которую они могли играть в документально-биографическом повествовании. Пожалуй, исключение составляет переписка, в том числе и любовная, Пунина с Ахматовой... После разрыва, который произошел между ними в 1938 году, они вернули письма друг другу.
Собственно, из писем и дневников, выстроенных в хронологическом порядке, и получилась книга. Перед нами своеобразный исторический, житейский, психологический роман. Роман с невымышленными героями, среди которых немало известных имен, с невымышленными положениями, с невымышленным фоном. В успехе этого романа опять же прежде всего повинен мой дед: на этот раз он представил читателю свой, скрытый до времени, гипнотический дар подлинного писателя.

- Анна Генриховна, в книге удивительно богата ахматовская иконография. Здесь есть фотографии Анны Андреевны, которые практически до 2000 года никто никогда не видел. Откуда все это?

- Эти снимки относятся к 1922-1927 годам. Большинство из них сделаны дедом в нашей квартире и в саду Фонтанного дома: Анна Андреевна у портика Кваренги, у решетки Северных ворот, в столовой, в пунинском кабинете, на фоне Шереметевского дворца и т.д.
Леонид Зыков как редактор-составитель книги и художник дал новую жизнь хранившимся у нас старым, сделанным на стекле, негативам. Из Парижа была привезена специальная фотобумага, на которой и печатались снимки.
Всего Пунин оставил нам около шестидесяти фотографий Анны Андреевны. И они дают ей такую интересную, такую разную, такую неожиданную характеристику, какую Вы не найдете в ее общеизвестных портретах. Здесь Ахматова очень разная - и сурова, и поэтически задумчива, и вампирически прекрасна, и кокетлива, и надменна, и исполнена мягкости и доброты.

- Но ведь и из самой переписки Анны Андреевны с Пуниным Ахматова предстает весьма неоднозначной, зависящей от настроений, а порой и весьма капризной женщиной. Не кажется ли Вам, что в ее посланиях порой больше любовной игры, чем самой любви?

- Нет, не кажется! Анна Андреевна любила Пунина, как не любила никого ни до, ни после. Она сама признавалась в этом. Очень любил ее и мой дед; продолжал любить даже спустя десятилетия. И, наверное, не случайно в короткой записке, оставленной нам в момент ареста, 21 августа 1949 года, он писал: "Целую, целую всех троих". Я и мама были в это время на даче. Первой из тех, кто мог прочесть записку, была оставшаяся в Фонтанном доме Анна Андреевна.

Акума

- Сколько же лет жила Ахматова в Фонтанном доме?

- С нашей семьей - около 30 лет. Но впервые она появилась здесь гораздо раньше, еще до революции, будучи женой Вольдемара Казимировича Шилейко, лингвиста, востоковеда, друга Николая Гумилева. Шилейко, приглашенный сюда Сергеем Дмитриевичем Шереметевым учить его детей, жил в Фонтанном доме. Потом Ахматова ушла отсюда и жила в Петрограде по многим адресам, но судьбе было угодно в 1923-м вновь привести ее в Фонтанный дом. Теперь уже к моему деду. Здесь же с 1928-го по 1949-й с большими перерывами - тюрьма и война - жил и ее сын Лев Гумилев.
Надо сказать, что Пунин и Ахматова были знакомы давно по "Бродячей собаке" или, скорее всего, еще с тех времен, когда оба жили в Царском Селе. Почти одногодки, они могли, скажем, встречаться в поэтическом "Салоне наук и искусств", который существовал в 10-е годы ХХ века при Царскосельском Адмиралтействе, которым заведовал тогда генерал-лейтенант флота Евгений Иванович Аренс, мой прадед со стороны матери. Кстати, салон этот познакомил Пунина с его первой женой - Анной Евгеньевной Аренс-Пуниной.
Анна Евгеньевна и Анна Андреевна мирно сосуществовали в Фонтанном доме многие годы. Моя бабушка по разным причинам не хотела уезжать отсюда, как, впрочем, не уехала из Фонтанного дома после разрыва с дедом и Ахматова...
Она жила в дедовском кабинете, а после возвращения из эвакуации получила комнату съехавшей отсюда семьи Смирновых. Когда вслед за дедом арестовали и Льва Гумилева, возникла угроза потери части жилой площади. Бывший кабинет деда тогда же, после перепланировки, отошел в другую квартиру к сотруднику КГБ. Хотели отобрать у нас и бывшую детскую. Но Анна Андреевна как член Союза писателей имела право на дополнительную площадь, и ей удалось выхлопотать для себя в нашей квартире вторую комнату. Так мы и остались опять как бы одной семьей: мама, Анна Андреевна и я.
Однако тут начались злоключения с институтом Арктики и Антарктики. Это уважаемое учреждение вселилось в Фонтанный дом еще перед войной. Институт всегда был режимным объектом. Но строгости, которые стали применяться к жителям дома, по-настоящему начались только в конце 40-х. Был введен пропускной режим; записывались все, кто приходил к нам в гости, и в определенный час должны были покинуть квартиру. Потом институт решил вообще освободиться от "приживал", занимавших его флигели...
В 1952-м мы уехали из Фонтанного дома на улицу Красной Конницы, или, как ее всегда называла Анна Андреевна, Кавалергардскую. Здесь у нас была пятикомнатная квартира с одной соседкой - очаровательной пожилой женщиной, бывшей невесткой барона Эссена. Но в 1961 году дом пошел на капитальный ремонт... А тут на Петроградской стороне, на Ленина, 34, был построен писательский дом, куда вместе с нами переехала Анна Андреевна. Здесь она и жила до последних своих дней.

- Анна Генриховна, Вы столько лет прожили рядом с гениальным поэтом, удивительным человеком... Что осталось в Вашем сердце?

- Ее доброта и душевность по отношению к моей маме и ко мне. Я не помню Анну Андреевну до войны, но помню, как летом 1944-го в Ташкенте она пришла, чтобы встретить идущий в Москву наш самаркандский поезд. Я сразу же залезла к ней на колени... Она вспоминала об этом: "Видимо, почувствовала, что я тебе, как родная". А она и оказалась родной. Анна Андреевна ухаживала за мной, когда я болела, читала мне вслух книги, водила гулять, заставляла по системе Берлица учить французский, заниматься акробатикой. Она очень радовалась любым моим успехам. А в день окончания школы подарила свое большое зеркало, в которое я иногда заглядываю и теперь. Она вообще была щедра на подарки. Помню, как одаривала близких, получив премию "Этна-Таормина". В Италии тогда ее сопровождала моя мама, а я, уже позже, ездила с Анной Андреевной в Англию, где ей вручали мантию почетного доктора литературы Оксфордского университета. Я никогда не забуду, какое царственное выражение лица было у нее в этот момент...
А мы звали ее Акумой: и Николай Николаевич, и мама, а потом, осмелев, и я. Очень подходило ей это имя; по звуку оно соответствовало ее образу. Уже позже я узнала, что так первым стал называть ее еще Шилейко. В переводе с какого-то из восточных языков оно означает что-то вроде дракона или нечистой силы.
Акума, Акума, как же я обязана ей в своей жизни...

> - Вернемся к Фонтанному дому. Там ведь теперь открыт Ахматовский музей. И открыт опять же не без участия Вашей мамы, Вас и Вашего мужа...

- Да, мы долго преодолевали барьеры советских учреждений. Нам объясняли, что дом Блока на Пряжке, как указал Романов, - последний по счету литературный музей в Ленинграде. Других не будет. Их уже и так слишком много... Мы звонили во все колокола, поднимали общественность, стократно повторяя: так это же все-таки Ахматова! Потом, когда все вроде бы с устройством музея решилось, отвезли в Фонтанный дом личные вещи Ахматовой: и те, которые оставались у нас, и те, что были переданы мамой на хранение в Пушкинский дом. Помню, что, когда открывали музей, мы с мамой стояли в саду под старыми шереметевскими деревьями...

Назад Назад Наверх Наверх

 

Судьбы // Евгений САЗОНОВ // Жизнь длиною в ТЮТ
Однажды у меня было детство.
Подробнее 

Вадим ЖУК // Сатира - это пружина
Автор и режиссер знаменитых капустников в Петербурге, художественный руководитель театра "Четвертая стена", он успел попробоваться на роль молодого Пушкина в фильме Мотыля "Звезда пленительного счастья", сняться в фильме Сокурова, написать оперетту и мюзикл, а недавно выпустил сборник замечательных стихотворений.
Подробнее 

Илья ШТЕМЛЕР // Так легла карта
В юности, будучи инженером-геофизиком, он искал нефть в приволжских степях.
Подробнее 

Борис ЕГОРОВ // Тартуская свобода
Борис Егоров, известный ученый-филолог, соратник Юрия Лотмана, бессменный ответственный редактор академической серии "Литературные памятники", никогда не числился диссидентом, но, по сути, был им всю жизнь.
Подробнее 

Михаил ГЕРМАН // Галломан из Петербурга
Историк искусства, художественный критик, автор монографий о живописцах России, Франции, Англии, Голландии и книги воспоминаний "Сложное прошедшее", Михаил Герман одинаково свободно чувствует себя в двух культурах - русской и французской.
Подробнее 

Сергей КАТАНАНДОВ // Очищение Севера
Природа Севера с его светом кротости и умиротворенности, с полным красоты небом над храмами Валаама, Кижей, Соловков врачует нуждающихся в духовном исцелении людей, очищает души.
Подробнее 

Лев АННИНСКИЙ // В сторону отца
Знаменитый литературный критик, автор известных книг - "Охота на Льва (Лев Толстой и кинематограф)", "Билет в рай.
Подробнее 

Джон МАЛМСТАД // В присутствии гения
Американский филолог, в жилах которого течет кровь скандинавских, голландских, французских предков, изучает литературу и искусство Серебряного века России.
Подробнее 

Эльмо НЮГАНЕН // Танкист, который не стрелял
Эльмо Нюганен руководит уникальным Городским театром в Таллинне.
Подробнее 

Андрей АРЬЕВ // Небо над "Звездой"
Этот человек известен многим, но о нем мы не знаем почти ничего.
Подробнее 

Юрий КЛЕПИКОВ // Похоже, я потерян как гражданин
У Юрия Клепикова, писателя и кинодраматурга, автора сценариев знаменитых фильмов "Пацаны", "Не болит голова у дятла", "Восхождение", репутация человека независимого.
Подробнее 

Валерий СЕРДЮКОВ // Область со столичной судьбой
Россия самодержавная знала одного вечного работника на троне - основателя великого города на Неве.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru